Короче, перепугался я. Как дурак, в спальню ломанулся. Вбегаю — картина маслом: господин Филинов в постели, весь в неглиже. Простыни скомканы, подушки повсюду валяются. На полу халат, под ногами — ночнушка. А с Филиновым, вся как русалка, с распущенными волосами, Верочка моя. Тоже в неглиже.
Ворвался я в спальню и застыл, как статуя. Стою, ничего сказать не могу, как заморозили.
А Филинов посмотрел на меня, да как гаркнет:
— Вон пошёл!
Постоял я секунду, потом развернулся и вышел.
Не помню, как по лестнице спустился. Смотрю — а я уже внизу. И запах пирожков такой соблазнительный.
Пожамкал я лицо ладонями, головой помотал. В голове — пустота. Боюсь лишнее движение сделать, чтобы чего не натворить. Пирожки. Да. Пошёл я на запах.
Захожу на кухню — там на столе уже миска стоит, пирожков полная. Самовар горячий, и запах выпечки с ног сшибает. А навстречу мне женщина эта, смотрит мне в глаза так ласково, и по плечу гладит. Говорит что-то, успокаивает.
Я что-то сказал, она ответила, доброе такое. Обняла, и всё говорит, говорит. Обнял я её в ответ, сам не знаю, что несу. Перед глазами Верочка стоит с Филиновым. А женщина меня обхватила и повела куда-то. Бормочет что-то ласковое. Пошёл я за ней, как лунатик. Верочке назло. Вкусные пирожки оказались. Что да — то да.
Глава 27
Господин Филинов вскрыл конверт. Нож для разрезания бумаг — дорогая штучка из слоновой кости — шмякнулся на стопку уже открытых писем.
— Ага! — босс хлопнул ладонью по столу. — Так, так. Ничего, мы ещё покажем его сиятельству, почём фунт изюма… Ещё не вечер!
Поднял голову от бумажек и посмотрел на меня.
— Чего стоишь?
Вот змей. Сам вызвал, и сам спрашивает. Я уже минут десять маринуюсь у него в кабинете.
— Вы звали, я пришёл, — отвечаю.
— Ах, да, — говорит, — я и забыл.
Как подменили человека. Вчера злой был, как чёрт, на людей бросался. Сейчас сидит свежий как огурчик, весёлый, довольный, только глаза припухшие. Видать, ночь с моей Верочкой так подействовала.
Прибил бы гада. Да нельзя — кто же подозреваемого убивать будет? Подозреваемых любить надо, окружать вниманием, слушать каждое слово. Чтобы потом на скамью подсудимых посадить под белые руки — и вперёд, на каторгу. А то и к палачу в лапы.
Так что я вида не подал, что у меня всё внутри чешется придушить его. Встал у двери, ноги попрочнее поставил, руки сложил, лицо каменное — прямо как вфильме каком-то, про телохранителя.
— Ладно, — говорит босс. Нож для бумаг в руке повертел — ловко так, аж мелькает. — Рассказывай, с кем ночью спал?
Ничего себе. Наглость — второе счастье.
— С женщиной.
— Понятно, что не с мужчиной, — фыркнул босс. — С кем?
— Вы меня для этого вызвали, господин Филинов? — отвечаю. — Желаете узнать, с кем ваши люди ночевать изволят? Тогда подождите, я списочек составлю и в лучшем виде принесу. У меня почерк хороший, залюбуетесь…
Покраснел он, хотел гавкнуть на меня, но не стал. Пальцами по бумажкам побарабанил, говорит:
— Туше. Мне нужно, чтобы люди мои работали как положено. Чтоб работу свою исполняли. Довольный работник — хороший работник.
— Золотые слова, — говорю.
— Вот именно! Ты пойми — я никого не принуждаю. Последнее дело — принуждать. Особенно девок.
Смотрю — не шутит, даже не улыбается. Вот гнида. Не принуждает он…
А босс дальше говорит:
— У меня лучше, сытнее. Вон, у других, хоть у Фаддейкина на фабрике — народишко за гроши убивается на работе, света белого не видит, и в долгах все. Я плачу больше, и рабочий день у меня меньше. Зато я требую! Качество требую, работы! А не нравится — дверь вон там. Никто не держит.
Перевёл он дух, сказал уже спокойно:
— Так что ты, ваше благородие, на меня зла не держи. Мне охранник нужен, чтобы с душой работал, а не по обязанности. Знаешь, что мы с Матвеем раньше в одном полку служили? Да, вот так-то! Мне повезло, ему — нет. Я в люди вышел, а он ко мне в работники отправился. Как он злился поначалу! Но видишь — притерпелся, теперь золотой человек, незаменимый. И ты привыкнешь.
— Понятно, — говорю. — Можно идти?
Посмотрел он на меня внимательно. Потом сухо сказал:
— Подожди. Постой в сторонке пока.
Явился управляющий, весь запыхался, новые письма тащит. И бумажку, вроде телеграммы.
Филинов письма в карман сунул, телеграмму пробежал глазами, скомкал:
— Лошадей! Зови капитана, да Прохора, едем!
Всё добродушие как рукой сняло. Лакей молоденький вбежал, босс на него рявкнул: