– А что они пели? Я знаю, у них песни есть разные. Есть такие, чтобы враги бежали, чтобы страх, чтобы замереть, еще какие-то. Командир сквада говорил, что он однажды начал орать на эмиссара, тот сам испугался и убежал, – сказал Горбач.
– Командир твой. Врун и тупица, – ответил Синклер. – Невозможно перекричать. Песню эмиссара. Знаешь что? Они даже. Не поют. Звука нет. Никакого.
Ему удалось удивить Горбача. Он все-таки очень мало знал о жизни за пределами клановых городов. О жизни на вольном выпасе Стазиса, где корова мало чем отличается от дерева, где все течет по своим законам. Обычно не туда, куда ты думаешь. Пространство, где все не так.
– Это как вообще? В смысле звука нет? Я же слышал сам, еще какой звук. Никогда бы такого звука не слышать.
– Все слышат. А звука нет, – объяснил Синклер. – Десять лет назад. Клан Юродивых из Калуги. Собрал акустиков, звукотехников. Умных, ученых. Даже одного артиллериста. Спец звуковой разведки. Собрали измеритель. Пошли слушать. Регистрировать. Эмиссаров у Москвы. Те всегда. Поют на МКАДе.
– На Кольцевой дороге? В смысле почему именно там?
– Песенное кольцо, – сказал Синклер.
– И что – песенное кольцо? В смысле – песенное кольцо? – спросил Горбач, немного подумав.
– Долго объяснять. Как крепостная стена. У вас в Красноармейске. Только иначе.
Горбач, видимо, вспомнил Красноармейск и помрачнел. Они переместились к почти погасшему костру. Нахмуренные черты Горбача немного подсвечивало малиновым светом от подернувшихся пеплом углей. В такие же превратился его город.
– Забудь. Дрянь городишко, – сказал Синклер.
– Легко тебе говорить.
– Легко, – согласился Синклер.
– Так что там эти звуковые акустики? Что они сделали? – спросил Горбач.
– Звуковые акустики, – повторил Синклер и улыбнулся.
– Чего?
– Глупость какая. Звуковые акустики. Оксюморон.
– А они не звуковые? Ты же сказал, звуковые техники, – удивился Горбач.
– Ладно. В общем. Звуковые акустики. Неделю сидели. Измеряли звук. Умным прибором.
– И?
– Ничего не измерили. Нет там звука. Звук – это колебания. Воздух колеблется. Бьет в уши. Там молоточки. Бьют мелко. В итоге слышишь звук. А тут. Ничего не било, – сказал Синклер.
– Может, у них прибор сломался? Или молоточки в ушах эти?
– Были и другие. Много раз мерили. Даже записывали. На диктофон, на микрофон. Ничего не писалось. Тишина. Поэтому нельзя. Послушать в записи. Песни эмиссаров. Напеть только.
– Стой, а как же глухие? – спросил Горбач. – Они слышат или нет? У них же молоточки в ушах сломаны, правильно? А беруши зачем дают на посты, паклю для бойцов?
– Глухие тоже. Слышат песни. Медицинский факт. Беруши для успокоения. Психологический прием. В реальности. Не помогают.
Горбач так удивился, что захлопал глазами, открыл рот и чихнул. В здании старой церкви было пыльно. Где-то невдалеке прокричала ночная птица. Лунный свет, который падал на разодранные иконы и остатки церковного убранства, стал менее ярким. Синклер понял, что до рассвета осталось недолго.
– Ладно, все. Спать ложись. Спать мало совсем. Я дежурю. Завтра идти. Далеко.
– Куда? – спросил Горбач.
– Завтра расскажу.
Горбач лег рядом с Лизой. Она не проснулась от песни эмиссаров, от разговора, от колокола. Даже позы не изменила, не перевернулась во сне. «Удивительно крепкие нервы у ребенка, – подумал Синклер. – Может, они все сейчас такие вырастают?»
Потом посмотрел на Горбача. В полусне его лицо стало совсем детским и жалобным. Синклер вспомнил, что этот цыпленок ненамного, в общем, старше девочки, которую взялся защищать. Наверное, все-таки не все дети сейчас вырастают такими.
Горбач даже во сне терзался сомнениями. Он то машинально стягивал часть куртки с Лизы на себя, то пытался накрыть ее снова. Несколько раз просыпался, смотрел ошалело, снова задремывал. «Не идет ему сон», – подумал Синклер.
– Из миража. Из ничего. Из сумасбродства. Моего. Вдруг возникает. Чей-то лик, – тихо сказал Синклер, как колыбельную.
Лицо Горбача окончательно разгладилось. Он решил вопрос с курткой, свернулся калачиком и заснул, приобняв Лизу одной рукой. Вскоре они стали сопеть в унисон.
– Нелепо, смешно. Безрассудно, безумно. Волшебно. Ни толку, ни проку. Не в лад, невпопад. Совершенно, – сказал Синклер, наблюдая, как обоих сковывает глубокий, здоровый сон.
«Ты жалкий. Ты симулякр. Ты себя рушишь сам. Мне с тебя смешно».