Дометиан еще раз окинул взглядом спящий лагерный городок. Где-то там беспокойно спал его названный сын, которому грозит несчастливая участь. Дометиану было жаль его, он успел привязаться к Ингвару. Но все имеет свою цену. Он собрал мешок и пошел в лес за аэропортом.
Пока шел, поднялось солнце. «Надеюсь, обернусь, пока ребята не проснутся», – подумал Дометиан. Он даже остановился на секунду, внезапно поняв, что это очень приятное чувство – о ком-то заботиться. Впрочем, ребята взрослые. Справятся и без него, старика, если что.
Дометиан шел еще полчаса, пока не почувствовал запах Стазиса. Сладкий, но на самом деле абсолютно не существующий. Стазис каждый раз пахнет по-разному, но в реальности он не пахнет никак. Этот запах выдумывают рецепторы. Они сходят с ума от пустоты и пытаются заполнить ее, чем могут.
Он вошел за границы Стазиса и сразу почувствовал, как растянулось время. Солнце стало светить иначе, превратилось в праздничное и весеннее. Краски стали терпкими, словно приобрели вкус. Звуки растворились, превратились в запах луговых трав и свежей хвои.
За опушкой была небольшая поляна. На ней стояли полтора десятка голых кукол. Они смотрели выжидающе. Не атаковали. Когда Дометиан приблизился, куклы взяли друг друга за руки. Они улыбались, но глаза оставались неподвижны. На самом деле у них не было никаких глаз, понял Дометиан.
Куклы повели хоровод. Они двигались изломанно, нелепо выбрасывая ноги. Некоторые падали, но продолжали двигаться на локтях и коленях, подскакивая, словно марионетки. В какой-то момент куклы синхронно повернули головы к гостю, не разрывая круга. Чудовищный паучий круг из переломанных конечностей посмотрел на Дометиана десятками черных торфяных глаз. Он видел спины, груди, вывернутые и изломанные шеи, согнутые в неправильную сторону колени. И глаза, глаза. Глаза, которых у них не было. Потом Дометиан услышал песню. Это была Песня к Радости. Он сбросил мантию, куколь, вериги и вступил в хоровод.
«Не хоровод, – поправил он себя. – Радение».
20
Крувим
Следующие несколько дней Крувим провел в поисках матери.
Он опросил солдат и патрульных, зашел в местный околоток. Околоточный пообещал помочь, но ему, кажется, было не до Крувима. В город пришли плохие вести. Крувим слышал о них краем уха, но просеивал сквозь себя. Кажется, с запада движется какая-то беда. Кажется, идет огромная волна, и скоро Владимир заполонят тысячи беженцев со всех земель к востоку от Москвы. Кажется, Территория снова пришла в мрачное тектоническое движение. Он заметил, что на улице в один день стало больше патрулей, а кое-кто из торговцев начал прятать добро и готовиться в дорогу.
Крувиму было плевать. Он искал свою мать, а волна с запада может пойти в задницу. Он руками возьмет эту волну за загривок и развернет обратно, если потребуется. Он пробежал уже весь город, и с каждым часом надежда таяла. В последний момент он пошел к периметру. К тому месту, где повстречал Дмитрия. К той дыре в заборе, через которую он практически своими руками провел его в город.
Недалеко от входа дежурил тот же патруль, что едва не задержал их в ночь знакомства. Крувим испугался, что патрульные узнают его. Но они, кажется, ничего не помнили о встрече. Возможно, они забыли даже о самом факте ее.
Бойцы у периметра честно пытались ему помочь, но никто из них не видел его мать. Тут нечего было делать женщинам. У периметра жили только отверженные, те, кому нечего терять, или глубокие старики. Многие старики переселялись ближе к периметру, когда чувствовали скорую смерть. За периметр Крувима не пустили – сказали, нынче там неспокойно. А когда там было спокойно? Он поблагодарил и попрощался, зная, что придет сюда ближе к вечеру, когда стемнеет достаточно. Вернулся, прополз мимо патрульных маршрутов. Пришлось полежать на холодной ноябрьской земле, но сам виноват – упустил обход, теперь надо ждать. Дыра была на месте. Кажется, на ржавом куске арматуры в раскрошенном бетоне осталось даже несколько ниток с его куртки. Он зацепился плечом, когда перелезал. А Дмитрий тогда помог ему встать. «О чем мы говорили? – подумал Крувим. – Я помню свои эмоции, но забыл, о чем именно мы говорили».
Он даже зачем-то нашел ту поляну, на которой пьяным играл на гитаре, воображая, как соберется с силами, уйдет и бросится в Стазис, чтобы всем вокруг стало стыдно и больно, и особенно той девушке с васильковыми глазами. Прошло совсем немного времени, но казалось, что это случилось полжизни назад. «Как стыдно и глупо», – подумал Крувим.