Мать пришла на третий день. Когда Крувим проснулся, она сидела в своем любимом кресле – именно туда он положил маячок Дмитрия. В первый момент он даже не поверил глазам. За эти дни он столько раз успел перейти от чувства полного отчаяния и беспомощности к надежде, что перестал понимать собственные эмоции.
– Мам, – сказал Крувим. – Мам, я тут.
Мама не отвечала. Крувим аккуратно тронул ее за плечо, но она не повернулась. Тогда он обошел кресло, чтобы посмотреть ей в лицо. Мама бессмысленно улыбалась с закрытыми глазами. Так прошло еще три дня. Крувим перепробовал все. Он давал ей нашатырь, кричал, читал вслух книги. Иногда ее удавалось поднять и даже заставить пройти до кровати. Но она не открывала глаза и не переставала улыбаться. Крувим хотел пойти к старосте, но вовремя спохватился. Если ее примут за куклу, то могут подумать бог знает что. Приходил староста – проведать, как дела. Крувим обрадовал его, сказал, что все хорошо. Но сейчас мама устала и дремлет в кресле. На собрания района она тоже придет не скоро – простудилась, когда ходила ночью его искать. Староста посмотрел на маму издалека, из прихожей, сочувственно покивал и пообещал принести малиновый вар.
Крувим старался, как мог, но понятия не имел, что надо делать. Мама была здесь, но мамы не было здесь. Крувим обливал ее холодной водой, пытался напугать – так, как лечат икоту. Он растирал ей руки и ноги – надеялся, что циркуляция крови поможет. Ему приходилось видеть коматозных, но это была не кома. Это было что-то совершенно другое. Иногда он слышал, как она тихонько пела, не раскрывая рта.
Еще через три дня явился Дмитрий. Когда он вошел в дом без стука, Крувим даже не удивился.
– Это теперь навсегда? – спросил он Дмитрия.
– Боюсь, да. Теперь ты видишь?
– Что?
– О чем я говорил, – сказал Дмитрий.
– Я не знал.
– Ты сказал, готов.
– Я не знал.
– Это нормально, – сказал Дмитрий. – На самом деле. Никто не готов. Никогда.
Он сел рядом на стул рядом с Крувимом. Они вместе сидели перед кроватью, на которой лежала его мать. Время близилось к ужину, а на ужин мать всегда выходила в хорошем платье и с заколотыми волосами. Она очень трепетно относилась к ритуалам и не могла позволить себе выглядеть плохо за ужином, даже если гостей не ждали. Сейчас она лежала в одной ночнушке, растрепанная, бессмысленно улыбалась и иногда что-то пела. Еле слышно, не размыкая губ. Крувим слышал, потому что он был музыкантом. У него все-таки тонкий слух.
– Что ты будешь делать дальше? – спросил Дмитрий. – Слышишь выстрелы? Город штурмуют. Это Хлеборобы. Надо срочно решать. Бросить ее здесь. Вот так. Будет более жестоко. Что будешь делать?
– Я не знаю.
– Она в аду сейчас. Не ври. Ты знаешь.
– Я не могу.
– Она там внутри. Заперта. Ты только поможешь.
– Я не знаю.
– Я знаю. Ты. Должен принять решение, – сказал Дмитрий. – Мне жаль.
– Жаль? – спросил Крувим. – Ты же ее совсем не знаешь. О чем ты вообще можешь жалеть.
– Мне кажется. Знаю всю жизнь. Расскажи. Какой она была?
Слово «была» пронзило Крувима почти физической болью, но он не поправил Дмитрия.
– Она очень ответственная. Никогда помощи не просила. Все деньги тратила на меня, очень много работала. Она барбарисовую карамель любила и груши. Я не знаю, что сказать. Мне кажется, что ни скажу, все будет как-то нелепо звучать.
– Она была гордая, – сказал Дмитрий с одобрением. – А теперь представь. Как ей сейчас. В этой пустоте. В клетке. Ты не видишь? Она же осталась. Осталась там. В хороводе.
– И что мне теперь делать?
– Ты знаешь что. Не хочу давить. Решай. Я хочу добра. Послушай меня. Станешь свободен. Поможешь матери. Послушаешь себя. Станешь сиделкой навсегда. Придется ее прятать. Мука тебе и ей, – сказал Дмитрий скучно.
– Если я убью свою мать, я сгорю в аду, – сказал Крувим.
– Ты совершишь. Милосердный поступок.
– Я могу остаться с ней. Ухаживать за ней, водить в туалет, рассказывать новости. Может, она поправится.
– Веришь в это? – спросил Дмитрий. – Или веришь мне? Мне очень жаль. Твоя мать. Хорошая женщина. Мне жаль ее.
– Я не смогу. Нет.
Крувим промолчал. Он даже не заметил, что плачет. Просто слезы бежали по щекам.
– Не плачь, сынок. Не плачь, – сказал Дмитрий и погладил его по плечу. – Мне тоже тяжело. Ты делаешь. Хорошее дело. Вот, возьми нож. Надо сильно надавить, чтобы пробить грудину. Вот сюда. Надави весом.
Крувим надавил. Дмитрий велел ему отвернуться, и он отвернулся, давил не глядя.
– Было три, – сказал Дмитрий.
– Что? – спросил Крувим.