Стейси
Стейси
Отец у меня был очень правильным, суровым и немного чёрствым человеком. Он родился в послевоенное время на окраине Кардиффа, и его детство прошло в постоянном поиске: еды, знаний, развлечений. С 12 лет он таскал уголь в порту, мыл посуду в общественных столовых, разносил газеты и перебивался другими случайными заработками. Он так и не получил нормального образования, и в 16 лет уехал на ферму к своему дяде, в небольшую деревушку прямо на границе Англии и Уэльса. Там он познакомился с моей матерью, которая была на 5 лет старше его, и через полгода они поженились. На ферме отец открыл в себе талант ветеринара, и вскоре его услугами стали пользоваться даже в соседних деревнях. Скота там было навалом, поэтому без работы отец не сидел. Скопив немного денег, он купил старый полуразвалившийся дом и несколько лет своими силами приводил его в порядок. На первом этаже располагался приёмный кабинет, на втором жили они с матерью, на чердаке – их помощник Льюис, туповатый молодой человек, который мог лишь подавать инструменты и браниться на лошадей, когда те пытались лягнуть или укусить его. В этом доме родился я и мои пять сестёр: четыре старших и одна младшая. У моих родителей была феноменальная способность рожать только девочек, и в деревне даже поговаривали, что я приёмный. Это, конечно, были шутки, но от них мне становилось как-то не по себе.
Всё детство я находился в компании матери и девчонок, и периодически, когда мне всё надоедало, сбегал на чердак к Льюису, которому даже в тридцать пять лет удалось сохранить свою юношескую непосредственность и тупость. Мы читали комиксы, болтали обо всякой ерунде и играли в простенькие игры вроде домино и «змеек и лестниц». Мне нравился Льюис, и я считал его если не своим братом, то как минимум хорошим другом.
Отец всегда возлагал на меня большие надежды. Не удивительно, потому что я был единственным сыном и, к тому же, довольно неплохо учился. По вечерам, вернувшись с работы, он долго, обстоятельно и нудно рассказывал мне, как важно добиваться в жизни всего собственными силами, и ставил в пример себя, выросшего из простого уэльского чернорабочего в уважаемого Мистера Вет (ветеринара, если кто не понял). У него это называлось «воспитание», и я терпеть не мог по сотому разу слушать его заунывные байки о тернистом пути к успеху. К моему несчастью, в школе мне особенно хорошо давались естественные науки, и учителя наперебой хвалили меня за мои достижения. Папаша был в восторге, хотя я-то понимал, что, ходи я в школу поприличнее, чем наш деревенский рассадник хулиганов, я был бы худшим в классе. Как-то раз, когда мне было лет десять, мать призналась мне, что они откладывали деньги на мою учёбу в университете, и вскоре мне предстоит показать всем, «не что способны эти Харрисы. Я, конечно, приуныл. Уж что что, а учиться мне не доставляло никакого удовольствия, и после школы я собирался сбежать в какой-нибудь задрипанный городок рядом с нашей деревней и устроиться там на любую непыльную работёнку, не требующую особой квалификации. Но отец пару раз стукнул кулаком по столу и положил конец всем моим возражениям.
В 17 лет, когда все мои университетские друзья уже навсегда вышли из школьных дверей, я, как проклятый, зубрил химию, биологию и математику, потому что моему папаше с каких-то дел взбрело в голову, что я непременно должен стать врачом. Не ветеринаром, а именно врачом, как будто он специально выбрал для меня профессию, которой мне придётся учиться добрую половину жизни. В то время я ненавидел всех: родителей, которые вогнали меня в этот штопор, сестёр, которым почему-то не надо было оправдывать ничьих ожиданий, друзей, которые знать не знали о логарифмах и линейных функциях, а также белки, жиры и углеводы, а вместе с ними и поли– и дисахариды. К тому же, для успешного поступления в медицинскую школу мне нужно было как минимум год проработать волонтёром в лечебном учреждении, бесплатно, естественно, и получить соответствующую характеристику от куратора. Из всевозможных мест в округе меня приняли только в дом престарелых в городке, находящемся в пятидесяти милях от моей деревни, и я исправно мотался туда три раза в неделю, чтобы вымыть полы и поиграть со стариками в бинго. В дороге я читал ненавистные мне конспекты, отвечал на вопросы, зубрил формулы и продолжал ненавидеть всех и каждого.
Это был самый мрачный период в моей жизни, и я был уверен, что завалю все экзамены и от меня наконец-то отстанут. К моему удивлению, задания на A-levels были вполне ожидаемыми, и большинство из них я решил если не с лёгкостью, то, по крайней мере, без каких-либо серьёзных усилий. Я даже сам начал верить в свой талант, хотя, в глубине души знал, что это лишь везение. Баллы пришли через месяц, и отец ещё несколько дней бегал по деревне и демонстрировал всем (некоторым по нескольку раз) мои выдающиеся достижения. Настало время собирать документы для подачи заявления в университет. Я очень надеялся, что мне не придётся тащиться за тридевять земель, и меня примут в какую-нибудь медицинскую школу в Суонси, или в Кардиффе, но где-то в середине июля я получил приглашение на интервью от Лондонского Имперского Колледжа, куда я отправил документы просто так, зная, что конкурс там примерно 180 человек на место. Отец, конечно, был в неописуемом восторге и сам написал ответное письмо, настолько слащавое, что у меня свело челюсть. «Ну и отличненько, – подумал я, – Чем меньше шансов – тем лучше».