Но через несколько дней я заметил, что Стейси стала какой-то странной и понял, что у неё начинается ломка. Надо было срочно достать метадон, или что-то, сгодившееся бы для заместительной терапии, но для этого Стейси должна была вступить в программу DEA для наркоманов, решивших завязать. Я стал искать подходящий центр, куда можно было бы обратиться в ближайшее время. Я нашёл один подходящий, и мы собрались пойти туда 25 января после моего экзамена. Но накануне вечером Стейси пропала. Я выскочил на несколько минут в ближайший магазинчик за молоком для чая, а когда вернулся, её уже и след простыл. Тед, кстати, тоже отсутствовал, и я сразу понял, в чём дело. Был понедельник, и Глобус не работал, так что пойти за дозой к Арчи она не могла, и я не имел абсолютно никакого понятия, где её искать. Я решил лечь спать и разобраться со всем завтра после экзамена, надеясь, что она не успеет натворить глупостей.
Я был неправ. В восемь утра, когда я уже собирался в университет, на тумбочке рядом с моей кроватью зазвонил телефон.
– Э… Эр… Эрвин…
– Стейси, ты где? Почему ты…?
– Слушай, у меня только полфунта на звонок, – она всхлипывала, и её голос дрожал. – Я была у Арчи… У него дома, понимаешь? Он дал мне… Что-то не то… Я не знаю, что это было, но не то, что обычно… У него были друзья, и они… все вместе… Эрвин, я не могу!
– Что они сделали с тобой?!
– Я не помню! Их было пятеро… Мне удалось уйти…
– Стейси, где ты сейчас?
– В телефонной будке рядом с заправкой. На углу Кеннингтон Роуд и Честер Уэй.
– Стой где стоишь, слышишь? – прокричал я в трубку, натягивая штаны. – Я сейчас же возьму такси и приеду, поняла меня?
Я отвёз Стейси в больницу, потому что её состояние было ужасающим. Мы часа два сидели в приёмном покое, и она то проваливалась в забытье, то хваталась за живот и начинала плакать и стонать, то её рвало прямо на пол какой-то коричневой жижей. Наконец, мне удалось определить её в палату, и я рванул в университет, надеясь, что ещё не всё потеряно. На кафедре меня встретил лаборант и сообщил, что преподаватель уже ушёл, так и не дождавшись меня, и теперь мне необходимо получить допуск к занятиям у руководства факультета.
Я понял, что сегодня мне уже ловить нечего и попросил записать меня на приём на следующий день. Потом я поехал в Кеннингтон, но точного адреса Арчи я не знал, и до вечера бродил по улицам, пытаясь разыскать его, или его дружков. В конце концов, я вернулся домой ни с чем и бросился на кровать, отказавшись даже от миндеровского чая с гулаб джамуном. Мне хотелось напиться, но магазины были уже закрыты, да и денег у меня было мало, и всё, что я мог позволить себе – это бутылка самого дешёвого и отвратительного вина из Теско,.
На следующий день я узнал о том, что «студент Эрвин Харрис исключён из колледжа за недобросовестное отношение к занятиям, игнорирование сроков экзаменов и невыполнение правил общежития». Миндер всё-таки настучал на меня за то, что я поселил у себя сожительницу-наркоманку, но я был даже не в силах злиться на него. Что ж, по крайней мере, у меня есть деньги на билет до дома. Я сложил вещи, оставшиеся в моей комнате от Стейси, в пакет и, немного подумав, положил на самое его дно бумажку в десять фунтов. «Кокл», как она это называла. Потом я подумал ещё немного и положил туда вторую, такую же. Я отвёз пакет в больницу и попросил передать его Стейси Уильямс, когда она будет выписываться.
– Не желаете пройти в палату? – учтиво осведомился администратор.
– Нет, спасибо. Я тороплюсь на поезд. Просто отдайте это ей.
Я смотрел, как за окном поезда растворяется лондонский пейзаж, пробегают аккуратные домики пригорода, сменяющиеся бескрайними полями с небольшими хозяйственными постройками, и думал о том, что в жизни нет никаких последних шансов. Есть только череда событий – связанных и не связанных друг с другом – одно сменяет другое, а потом происходит что-то третье, и так до тех пор, пока поезд не заедет в туннель, выхода из которого нет. Если так думать, то жизнь становится совсем простой, и можно особо не переживать за то, что когда-то сделал что-то неправильно. Я, кажется, заснул, и проснулся только на конечной станции, где мне предстояло сделать пересадку.
Я всё ждал, что дома мне полегчает, и даже пытался устроиться на работу, но, в итоге, просто забился в свою комнату и просидел там, кажется, несколько месяцев. Мать особо не трогала меня, и даже Льюис перестал вести со мной душещипательные беседы. Мне было всё равно, и я просто продолжал существовать в надежде на то, что всё образуется само собой, и я вновь стану прежним – таким, каким уехал отсюда в прошлом августе. Но что-то было не так и со мной, и с окружающими, и мне было тошно от того, что я не могу ничего изменить.