На самом деле, приглашение на интервью вообще ничего не значило, кроме того, что мне придётся тащиться туда сначала на двух автобусах, а потом на поезде по дикой жаре, которая стояла в то лето по всей Великобритании. Более того, со мной снарядили мою самую старшую сестру Анхаред, беременную третьим ребёнком, девочкой разумеется, и Льюиса, который долго водил пальцем по карте и искал Лондон в районе Бирмингема. Мать подшила рукава у отцовской единственной белой рубашки, напялила на меня какой-то поношенный котелок, который должен был символизировать шляпу, но представлял собой пародию на пережаренный оладушек, и велела сестре повсюду следовать за мной, а Льюису – следить за вещами.
Наша нелепая троица отправилась в путешествие на рассвете, хотя первый автобус уходил в 6:30, и нам пришлось торчать на остановке около сорока минут: беременная толстуха, долговязый аутист в круглых очках и я в оладушке, нахлобученном поверх стога рыжих волос разной длинны, которые мать пыталась подровнять предыдущим вечером. Шляпу я, конечно же, снял, как только подошёл автобус, но вид у нас от этого не стал более презентабельным.
Мы приехали в Лондон в самый разгар жары, и у меня дико разболелась голова от всего, что происходило вокруг. Поезд прибыл на вокзал Виктория, и мне показалось, что мы по ошибке попали напрямик в пекло ада. Я, конечно, приезжал в столицу несколько раз до этого, но то были организованные школьные поездки, когда нас, как цыплят, собирал вокруг себя учитель мистер Тиббс, и каждое движение в неположенном направлении жёстко пресекалось его истеричными воплями. Сейчас всё было по-другому. До интервью оставалось около пары часов, и Льюис внимательно, но безуспешно изучал карту метро, пытаясь вычислить путь от Виктории до Найтсбриджа. Анхаред, задушенная грудью и животом, жадно ловила потоки воздуха, которые периодически выплёвывали вентиляторы, и вскоре сообщила нам, что готова родить прямо здесь, на станции. Льюис послюнявил палец и уточнил, что, видимо, придётся ехать на автобусе, или взять такси, потому что схема метро была для его понимания слишком сложной. Прохожие оборачивались на нас и, кажется, показывали пальцем, как будто мы были какими-то диковинными зверушками, сбежавшими из зоопарка. Это было последней каплей. Вспомнив мистера Тиббса, я набрал в лёгкие побольше горячего вокзального воздуха и заорал, что мы сейчас же, немедленно, в эту минуту, возвращаемся домой, и плевать на собеседование, университет и вообще весь этот чётов Лондон, основанный, кстати, римлянами в 43 году нашей эры. Какой-то парень в ярко-жёлтых кроссовках проходил мимо нас и согласно закивал головой. «Вали-вали в своё захолустье, клоун!» – крикнул он мне через плечо. От неожиданности я даже не придумал, что ответить, и лишь вытянул средний палец в сторону его удаляющейся спины.
Через некоторое время мы немного успокоились, и даже Анхаред, кажется, ненадолго перестала рожать, так что можно было заняться делом. Сначала мы доели те запасы еды, которые нам дала мать и допили воду, купленную на станции. Всё это заняло не более пятнадцати минут, и до интервью оставалась ещё уйма времени. На стойке информации нам вежливо рассказали, на каких автобусах можно добраться до Найтсбриджа, и мы, поплутав немного, вышли к нужной остановке. Через полчаса мы уже были у дверей медицинского факультета Лондонского Имперского Колледжа, и мне вдруг стало как-то не по себе. Мало того, что я не удосужился уточнить формат интервью, так я ещё и понятия не имел, какие вопросы мне будут задавать. Я кое-как поправил рубашку, которая, вроде как, должна была сиять своей белизной, пригладил волосы, тут же отпружинившие обратно, и, усадив своих спутников на скамейку возле входа, направился на экзекуцию, как жеребец, которого сейчас будут мучительно превращать в мерина.
В комнате, где проходило интервью, было не так душно, как на улице, и я наконец-то смог отдышаться. Напротив меня сидел седовласый профессор, представившийся Доктором Торнбери, женщина средних лет в короткой юбке и с отвратительной ярко-красной помадой на губах, которая уже успела собраться в уголках её рта, и парень лет двадцати пяти, безуспешно пытавшийся выглядеть солидно в своих лоснящихся от постоянной глажки вытянутых штанах. Перед ними лежала папка с моим личным делом, и среди прочих бумаг я, к своему ужасу, обнаружил отцовское слащавое письмо, за которое мне было особенно стыдно.