— Если позволишь, то уже не сможешь остановиться, — тихо закончил за него Максимильян. — И мир, который ты так тщательно выстроил, рухнет. Яр, я тоже устал смотреть на это все. Ведь у меня не было выбора, — сказал он так тихо, что слова почти утонули в тишине бара.
— Какого чёрта это значит? — Ярослав нахмурился. В его тоне прозвучала раздражённая нотка. Он ждал осуждения, насмешки, чего угодно, но не этой странной, тяжёлой покорности.
Максимильян поднял бокал, сделал глоток, поставил обратно. Его движения были слишком медленными, слишком обдуманными. Он долго молча смотрел на этого человека, своего брата, который был одновременно сильнейшим и самым хрупким из всех, кого он знал. В груди у Макса что-то сжалось — старый, знакомый холод жертвы, которую он принес уже давно, просто никогда не озвучивал.
— Когда любишь кого-то… по-настоящему, — начал он, не глядя на Ярослава, — иногда любовь заключается не в том, чтобы заявить о своих правах. А в том, чтобы убраться с дороги. Чтобы не мешать.
В воздухе повисло что-то густое, нездоровое. Ярослав почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— Ты о чём это? — спросил он, и его голос потерял всю свою прежнюю резкость, стал неуверенным.
Максимильян наконец посмотрел на него. И в его голубых глазах было что—то такое сломленное и в то же время бесконечно твёрдое, что Ярослав невольно откинулся на спинку стула.
— О нас, — просто сказал Максимильян. — О том, что у нас есть. О том, что я не позволю этому распасться. Ни из-за чего. Даже из-за любви.
Он произнёс последнее слово с такой странной интонацией, будто это было не прекрасное чувство, а тяжёлая болезнь, с которой он смирился.
Ярослав смотрел на него, и в его голове медленно, как ледяная глыба, формировалась мысль. Страшная, нелепая, невозможная мысль. Он… не может же он…
— Макс… — начал он, но голос его сорвался.
— Не надо, — резко перебил его Максимильян. Он поднял руку, как бы отгораживаясь.
— Не надо ничего говорить. Не надо спрашивать. Просто… слушай.
Он сделал глубокий вдох, и когда заговорил снова, его голос был ровным, почти бесстрастным, но каждое слово било как молот.
— Наша троица… это самое важное, что у нас есть. Всех нас. И ничто — ни твои чувства, ни мои… — он прикусил губу, как бы стараясь не сказать лишнего, — не должно это разрушить.
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Ярослав сидел, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. В его голове бушевал хаос. Он слышал сказанное. Он понимал смысл. Но принять его было невозможно. Это было слишком огромно, слишком страшно.
Его разум отчаянно искал другое объяснение. Он просто говорит о дружбе. Преувеличивает. Говорит о том, что готов пожертвовать своим удобством ради нашей дружбы. Да, именно так. Не может быть иначе.
— Ярик, она — не приз. Она — наш друг. Наша семья. — Он глубоко вдохнул, собираясь с силами. — Послушай, я не собираюсь усложнять и без того дурацкую ситуацию. Я не буду лезть между вами. Но и притворяться, что все это меня не касается, что я не вижу, как ты страдаешь и как она, возможно, могла бы быть счастлива с кем-то, кто не боится своих чувств... Я больше не могу.
Ярослав закрыл глаза, чувствуя, как на него всей тяжестью обрушивается мир — мир фамильных обязательств, ожиданий, долга и этой проклятой, неудобной, живой любви. Он хотел отрицать, хотел, как много месяцев до этого, затолкать эти чувства обратно в самый темный угол сознания и запереть на ключ.
— Чёрт, — пробормотал он себе под нос, роняя голову на руки.
— Ага, — просто согласился Максимильян, тихо, беззлобно рассмеявшись. — Черт. Именно.
Ярослав смотрел на него, и в его душе бушевала война. Часть его кричала, что он только что услышал нечто монументальное. Другая часть — та, что годами училась не видеть, не чувствовать, не понимать, — отчаянно твердила: «Нет, нет, всё проще. Он просто поддерживает тебя. Он просто хороший человек.» И вторая часть победила. Как всегда.
— Спасибо, — прошептал Ярослав, и в этом слове была вся его благодарность и вся его слепота. — Я не заслуживаю такого друга.
Максимильян кивнул, опустив глаза. Он больше ничего не сказал. Просто сидел, сжимая свой бокал, глядя куда-то в стол, в какую-то точку в прошлом, где всё было иначе.