- Вы выбрали не слишком удачный день для поездки, гражданка, - сказал он.
После сентябрьских декретов мы были очень осторожны, придерживаясь исключительно новых форм вежливости. Слова "мсье" и "мадам" ушли в прошлое, так же как и старый календарь. И нужно было постоянно себе напоминать, что сегодня девятнадцатое фримера, второй год Республики, а отнюдь не девятое декабря тысяча семьсот девяносто третьего года.
- Возможно, ты и прав, - ответила я, - но у нашего шарабана есть, по крайней мере, крыша, так что мы не мокнем, чего нельзя сказать о наших гвардейцах, которые, может быть, в этот самый момент готовы встретиться с мятежниками.
К счастью для себя, я представляла себе наших ребят веселыми и торжествующими, а не отступающими в полном беспорядке перед противником, значительно превосходящим их по силам, как это было на самом деле.
Мы добрались до Ле-Мана среди дня, однако из-за ненастной погоды было почти темно, и на мосту через Гуин нас остановил патруль.
Часовые подошли, чтобы проверить наши паспорта, и я увидела, что это были не гвардейцы, а обыкновенные горожане с повязками на рукавах, вооруженные мушкетами. Я узнала начальника - он был клиентом Пьера, - а он, увидев меня, махнул рукой своим подчиненным и сам подошел к шарабану.
- Гражданка Дюваль! - с удивлением воскликнул он. - Что, скажите на милость, вы здесь делаете в такое время?
- Я приехала к брату, - объяснила я ему. - Все это время, вот уже несколько недель, мы очень беспокоимся о нем и его семье, вы и сами должны это понять. А теперь, когда самое страшное уже позади, я при первой возможности приехала его навестить.
Он уставился на меня во все глаза, считая, вероятно, что я не в своем уме.
- Позади? - повторил он. - Да разве вы не слышали, что произошло?
- А что такое? В чем дело?
- Вандейцы снова захватили Флеш и вполне могут завтра оказаться в Ле-Мане, - сказал он. - Их чуть ли не восемьдесят тысяч, и они обезумели от голода и болзней. Они рвутся на восток, собираются захватить Париж. Почти весь наш гарнизон двинулся отсюда на юг, чтобы попытаться их остановить, но надежды на это мало, ведь наших всего полторы тысячи против целой огромной армии.
Мне казалось, что бледность, покрывавшая его лицо, вызвана ветром, но теперь я поняла, что это еще и страх.
- Но нам говорили, что под Анжером была одержана победа, - сказала я с упавшим сердцем. - Что же нам теперь делать? Мы уже полдня находимся в пути, едем от самого Пьесси-Дорена, а ведь уже становится темно.
- Возвращайтесь назад, это будет самое разумное, - сказал он, - или переночуйте на какой-нибудь ферме.
Я посмотрела на Марселя. Бедняга был так же бледен, как и все остальные.
- Лошадь не выдержит обратной дороги без отдыха, - сказала я, - а ночевать нас никто не пустит, если учесть эти последние новости. По всей округе двери будут крепко заперты.
Гражданин Рожер - я вдруг вспомнила его фамилию - смотрел на меня с сочувствием, со шляпы его струилась вода.
- Не берусь вам советовать, - сказал он. - Я, слава Богу, не женат, но если бы у меня была жена, я бы ни за что не позволил ей ехать в город, над которым нависла такая опасность.
Я была наказана за свое упрямство. Какое легкомыслие - уехать из Шен-Бидо, не дождавшись, пока ситуация прояснится.
- Если эти разбойники действительно близко, - сказала я, - я предпочитаю встретиться с ними в Ле-Мане, вместе с братом, а не в чистом поле, под кустом.
Клиент Пьера вернул мне паспорт и пожал плечами.
- В Ле-Мане вы брата не найдете, - отозвался он. - Гражданин Бюссон дю Шарм наверняка уехал вместе с национальной гвардией защищать дорогу на Флеш. Приказ был отдан им в полдень, тогда же, когда и нам.
Нет, ехать назад было невозможно. Унылые поля за Гуином, откуда мы только что приехали, серые и мрачные под потоками дождя в надвигающихся сумерках, заставили меня решиться. Не говоря уже о лошади, которая, понурившись, стояла между оглоблями.
- Придется нам рсикнуть, гражданин, - сказала я мсье Рожеру. - Желаю удачи вам и вашим людям.
Он поднес руку к полям шляпы, помахал нам рукой, и мы въехали в замерший город, в котором все окна были закрыты, а на улицах не было ни души. Гостиница, где мы обычно кормили лошадей, была забаррикадирована, как и все остальные, и нам пришлось долго стучать, прежде чем хозяин вышел к нам, думая, что это патруль. Несмотря на то, что он прекрасно знал и меня, и лошадь, и шарабан, мне пришлось заплатить ему тройную плату, прежде чем он согласился поставить лошадь в конюшню.
- Если эти разбойники войдут в город, гражданка, они его сожгут до основания, вам это, конечно, известно, - сказал он мне, когда я уходила, и показал пару заряженных пистолетов, из которых, как он меня уверил, он убьет свою жену и детей раньше, чем допустит, чтобы они попали в руки вандейцев.
Мы с Марселем быстро пошли по улицам по направлению к кварталу, где жил Пьер возле церкви святого Павена. По дороге - мы промокли насквозь уже через пять минут - я думала о том, что Франсуа и его брат спокойно сидят дома в Шен-Бидо, не подозревая о том, в каком ужасном положении мы оказались. Думала я и о моей малютке, которая сейчас мирно спит в своей колыбельке, а также о жене и детишках бедняги Марселя.
- Мне очень жаль, Марсель, - сказала я ему, - это я виновата, я втянула тебя в эту историю.
- Не беспокойтесь, гражданка, - отвечал он. - Эти разбойники, может, и не появятся, а если и появятся, мы сумеем с ними справиться при помощи вот этого.
Оба наших мушкета были перекинуты у него через плечо, но я подумала о восьмидесяти тысячах голодных вандейцев, которые, по слухам, находились во Флеше.
В доме Пьера окна были закрыты ставнями, а двери крепко заперты, так же, как и во всех соседних домах, но мне достаточно было постучать условным стуком, известным со времен нашего детства - два быстрых коротких удара, как дверь тотчас отворилась и на пороге появилась Эдме. Она была похожа на Мишеля, настоящая его копия в миниатюре: беспорядочно спутанные волосы, подозрительный взгляд, и за поясом пистолет, несомненно, заряженный. Увидев нас, она опустила оружие и бросилась мне на шею.
- Софи... о, Софи...
Мы постояли, крепко обнявшись, а потом я услышала из дальних комнат возволнованный голос моей невестки, которая спрашивала: "Кто это?". Младший мальчик ее плакал, и я могла себе представить, что у них творится.
Там же, в передней, я быстро объяснила все Эдме, в то время как Марсель помогал ей снова закрыть и запереть двери.
- Пьер ушел в полдень, вместе с национальной гвардией, - говорила Эдме, - и с тех пор мы его не видели. Он сказал мне: "Позаботься о Мари и детях", что я и делаю. Еды у нас в доме довольно, хватит на три-четыре дня. Если явятся вандейцы, я готова их встретить.
Она посмотрела на мушкеты, которые Марсель положил у двери.
- Теперь мы хорошо вооружены, - сказала она и добавила, с улыбкой взглянув на Марселя: - Ты согласен служить под моей командой, гражданин?
Марсель, долговязый парень ростом более шести футов, глуповато-застенчиво смотрел на нее сверху вниз.
- Тебе достаточно только приказать, гражданка, и я все исполню, сказал он.
Мне вспомнилось наше детство в Ла-Пьере, то, как Эдме всегда предпочитала куклам игры с мальчишками и вечно приставала к Мишелю, упрашивая его выточить какую-нибудь саблю или кинжал. Теперь, наконец, настало время, и она могла по-настоящему играть роль мужчины.
- Солдаты не могут воевать на пустой желудок, - объявила она. - Пойдите в кухню и поешьте. Может быть, и глупо было с твоей стороны уехать из Шен-Бидо, но должна тебе признаться... Я рада, что получила подкрепление.
Тут из внутренних комнат прибежали дети: за Эмилем - это был старший, которому уже исполнилось тринадуцать, - бежал самый младшенький, шестилетний Пьер-Франсуа, а за ним неслась собака со всеми щенками. Шествие замыкала моя невестка, из-за плеча которой выглядывали престарелая вдова с дочерью, бесплатные пансионеры, постоянно проживающие в этом беспорядочном доме. Меня не удивло то, что Эдме обрадовалась подкреплению. Ее маленькая община несомненно нуждалась в защите.
Мы поели, как могли, засыпаемые со всех сторон вопросами, ни на один из которых не могли дать ответа. Вандейцы находились во Флеше, вот все, что нам известно. Куда они после этого направятся - на север, на восток или на запад, - никто решительно не знает.