— Дай потом номер! Я по тебе здорово соскучилась, — Амелия хихикнула. — Даже поругаться не с кем было! Манри, как я рада вас видеть! — она сорвалась с места и устремилась к вошедшей в холл новой паре гостей.
Вокруг мелькали веселые незнакомые лица. Это Филиппа вполне устраивало — болтать «ни о чем» не хотелось, выслушивать от кого-нибудь запоздалые соболезнования по поводу Линнет тем более.
Он прошелся по обвешанным гирляндами комнатам, полюбовался на огромную елку, украшенную гранеными хрустальными колокольчиками и шарами; попросил в баре белое вино и вышел с бокалом на балкон. Отсюда просматривалась подъездная дорожка и голубые олени перед входом. Было тихо, как бывает лишь зимой, когда свежевыпавший снег словно поглощает звуки. Лишь порой снизу слышался приглушенный шелест шин, хлопок двери машины и повторяющиеся «Сюда, сэр!» или «Прошу вас, мэм!».
Амелия выскользнула на балкон, веселая и разрумянившаяся, тоже с бокалом в руке.
— Ах, вот ты где! Ты за каким столом сидишь — за восьмым?! А я за первым, с папой. После ужина ты должен со мной потанцевать!
— Ты же знаешь…
— Ты что, забыл — хозяйке дома отказывать не положено!
— Иди в дом, простудишься! Ты же сверху вся голая!
— Снизу тоже! — беззастенчиво хихикнула она. — Под это платье белье не полагается надевать, только чулки на подвязках. Вот пообещаешь, что потанцуешь — сразу уйду!
— Потанцую.
— Три раза!
— Ладно, три, вымогательница! — рассмеялся Филипп.
— То-то же! — хихикнула она, убегая.
Следующий раз Амелия объявилась в конце ужина. Филипп как раз думал, не взять ли к кофе кусочек орехового безе, когда она побарабанила его пальцами по плечу.
— Тук-тук! Ну ты что — еще не кончил?! Мы же танцевать собирались!
Не просить же прилюдно хозяйку дома, чтобы она пошла прогуляться и дала ему спокойно допить кофе! Поэтому он сделал последний глоток и встал.
— Ладно, пойдем.
Баронесса тут же ухватила его под руку.
— Только учти — весь вечер я с тобой танцевать не смогу! — сообщила она уже в бальном зале. Филипп проглотил вертевшийся на языке ответ: что вообще-то никто ее об этом и не просил.
Фейерверк был великолепный: переливающиеся огненные струи, разноцветные вспышки, похожие на диковинные астры, и под конец — золотой дракон с развевающейся алой гривой. Увидев его, высыпавшие на балкон гости вначале онемели и лишь затем разразились восторженными криками.
Филипп представил себе, как визжала бы от счастья Линни, если бы увидела такое зрелище. И Линнет… Искра боли внезапно кольнула сердце, пробежала по спине мурашками, так что он невольно вцепился пальцами в холодные чугунные перила балкона. Вспомнилась последняя новогодняя вечеринка, на которой они были вместе: в полночь вдали загрохотало, кто-то крикнул: «Фейерверк!» — и все выбежали на крыльцо. Чтобы Линнет было лучше видно, он поднял ее и посадил себе на плечо. Она смотрела в расцветающее яркими вспышками небо, смеялась и то и дело спрашивала: «Тебе видно? А тебе не тяжело?».
Смеялась… смотрела… держала за руку… — все в прошедшем времени. Больше ее не будет никогда. Никогда…
В соседней с бальным залом комнате Филипп обнаружил небольшой бар. Присел у стойки, попросил рюмку арманьяка, потом — кофе и снова арманьяк.
Ароматная янтарная жидкость пощипывала язык и не то чтобы пьянила, а просто постепенно возникло ощущение, что нет ни прошлого, ни будущего, только этот бар, деревянная полированная стойка, легкий запах сигаретного дыма — маленький островок реальности в пустоте.
Из «безвременья» его бесцеремонно вырвала возникшая перед носом баронесса:
— Правда, шикарный фейерверк получился?! Пошли потанцуем еще!
Обещанные три танца она уже получила, поэтому он смог с чистой совестью сказать:
— Не хочу.
— Ты что — пьяный?!
Филипп покачал головой. Он не был пьян — во всяком случае не настолько, чтобы не смог вести машину. Вопрос только, куда вести? В Спрингфилд, чтобы с утра пораньше выслушивать очередные попреки Эдны, что он полночи топал и не давал спать? Или, может, домой, в Бостон?
— Что ты пьешь? Дай лизнуть! — она выхватила у него из-под руки рюмку с арманьяком, глотнула и скривилась. — Б-рр! Нет, вермут лучше. Слушай, а кенгуру твоей дочке понравился?
— Да, — сам того не желая, усмехнулся Филипп, — она его всюду с собой таскает. А твоя черепашка (зорко взглянул в глаза — не промелькнет ли там скрытое ехидство?)… твоя черепашка ее просто очаровала!
— Правда? — По лицу баронессы расплылась неподдельная широкая улыбка.