Притормозив у светофора, Филипп из любопытства подглядел. Нарисовано там было нечто вроде розы на длинном стебле и написано «стебель бронзовый, стекло — лунный камень»…
В Париж они собирались выехать за четыре дня до выставки. Большая часть экспонатов была к этому времени уже отправлена, и Амелия судорожно доделывала, просиживая в мастерской по шестнадцать часов в сутки, то, что они собирались привезти с собой. Ходила нервная, порой требовала, чтобы он распаковывал уже заколоченные ящики, вынимала что-то из содержимого и клала взамен что-то другое — не иначе как предвыставочный мандраж начался.
Утром в день отъезда Филипп проснулся от грохота. Спросонья не понял, что случилось, и лишь через несколько секунд сообразил, что это колотят в дверь. Вскочил, открыл — Амелия влетела в комнату, взъерошенная, в криво застегнутом халате.
— Представляешь — этот подлец ее бросил! — выкрикнула она со слезами в голосе.
— Кто бросил? Кого?
— Рене! Этот ее… Теди!
— Тед?! — Филипп вспомнил худого долговязого парня, с которым они как-то ночью пили коньяк в номере «Хилтона». Когда Тед между делом упомянул о своей подруге, в его голосе звучала такая нежность…
— Я же тебе говорю! — сердито подтвердила Амелия.
— А что случилось? Они что, поссорились?
— Если бы! — Она плюхнулась в кресло, стукнула кулаком по подлокотнику. — Просто взял и уехал — сказал, что она слишком богатая для него, и что он не хочет чувствовать себя альфонсом. Представляешь?! О том, что она чувствует, он ни на минуточку не подумал! Все они такие! Я ей пыталась сказать, что не надо переживать — бросил, сволочь, и черт с ним. А она еще за него заступается, говорит, что он не сволочь! Да кто же он после этого?!
Ему нечасто приходилось видеть Амелию такой расстроенной, чуть ли не плачущей.
— Гад какой? Нет, ты подумай, какой гад! — несколько раз повторила она. Взглянула на него сердито — вспомнила, наверное, что перед ней один из «них», то есть мужчин. — Скажи, вот ты бы бросил любимую женщину только потому, что она тебя богаче?
— Я… нет, наверное, — начал Филипп. — Но бывают разные обстоятельства…
— Да какие там обстоятельства?! Сволочь он, сволочь, и все! — Сердито засопела и встала. — Ладно. Я иду собираться. Ты тоже не копайся — позавтракаем и сразу надо ехать!
Дошла до двери и вдруг обернулась.
— А из-за чего бы ты бросил?
— Что?
— Из-за чего бы ты мог бросить любимую женщину? — нетерпеливо пояснила Амелия.
— Не знаю… — Он даже растерялся. — Из чувства долга, может быть… Но не из-за денег.
Она презрительно хмыкнула, смерила его взглядом и вышла.
Не из-за денег — а из-за чего?
Шаги Амелии в коридоре давно затихли, но Филипп не двигался с места. Понимал, что она вот-вот позвонит, начнет возмущаться, почему он еще не готов — но продолжал сидеть, глядя перед собой.
Лучше бы она не спрашивала…
Потому что не сделал ли он в свое время именно это — не уехал ли от любимой женщины из-за денег? Конечно, из-за денег, нужных, в первую очередь, для нее самой… но все же из-за денег.
А может, дело было вовсе не в деньгах? Может, он на самом деле хотел уехать и ухватился за первую же возможность, убедив себя самого, что это единственный выход? Хотел, потому что не мог больше выдержать выходных в «Форрест Вью» и ощущения беспросветности, которое потом преследовало его всю неделю?
Эта поездка — какая гротескная, нелепая ситуация! Линнет мечтала о новой выставке, строила планы, прикидывала, какие картины взять… А сейчас он едет на другую выставку, с другой женщиной, словно то, о чем они с Линнет когда-то мечтали, сбылось — насмешкой над тем, что могло бы быть…
Глава девятнадцатая
Выставка, выставка, выставка!..
Когда прошлым летом Эрика впервые произнесла это слово, для Бруни оно прозвучало примерно как «Святой Грааль» — нечто прекрасное, желанное, но недостижимое. И даже теперь, когда мечта стала реальностью, все еще не верилось до конца, исподволь пробивался иррациональный страх: а вдруг в последнюю минуту что-то сорвется?
Еще месяц назад Бруни думала, что когда она наконец приедет в Париж на свою выставку, то будет испытывать такое же великолепное, ни с чем не сравнимое ощущение триумфа, какое почувствовала в тот миг, когда раскрыла журнал и увидела заголовок «Стеклянные цветы баронессы».