Она гуляла, рисовала что-то в блокноте, фотографировала горы, долину, Филиппа и саму себя; по тридцать раз в день поднималась вверх на подъемнике и съезжала «своим ходом». Смешнее всего, что, хотя у нее было с собой две пары лыж, чаще всего она применяла для спуска найденный в дровяном сарае лист пластика — плюхалась на него задом или животом и летела вниз по склону. Похоже, так же кто-то использовал этот лист и до нее — с одного края в нем были пробиты две дырочки и продета веревка, превращавшая его в импровизированные санки.
Посуду все же был вынужден мыть Филипп. Амелия заявила, что лично она скорее сдохнет, и вообще — вполне можно подождать приезда горничной. Если же некоторым (руки в боки и выразительный взгляд на Филиппа) так претит вид немытой посуды, то могут и сами помыть, не развалятся.
Чувствовалось, что она готова идти «на принцип», поэтому он решил не спорить — тем более что при наличии посудомоечной машины занятие это было и впрямь необременительное.
Поссорились они только один раз, причем Филипп даже не понял, из-за чего, собственно, разгорелся сыр-бор.
В тот день, после завтрака, он собирался помыть посуду, а потом пройтись на лыжах, когда услышал топот на крыльце, и через секунду Амелия ворвалась на кухню.
— Пошли со мной, я тебе кое-что покажу! — глаза ее весело блестели. — Не одевайся — тепло, в свитере сойдет! Пойдем, пойдем быстрее!
Ему стало интересно, что она там нашла — лисью нору, что ли? Вышел вслед за ней на крыльцо — Амелия обернулась, словно подгоняя взглядом: «Пошли быстрее!»
Идти было легко, снег, по весеннему плотный и слежавшийся, почти не подавался под ногой. Она уверенно повела его к вздымающемуся ввысь каменному откосу; подошла и гордо повела рукой.
— Вот!
Вдоль подножия скалы тянулась проталина — неширокая полоска черной земли с пробивающимися кое-где ростками зеленой травки. И еще на ней росли цветы невысокие и хрупкие, с узкими светло-зелеными листьями и белыми чашечками-колокольчиками.
— Смотри, чудо какое! — обернулась Амелия. — Это же подснежники!
Присела на корточки и дотронулась пальцем до нежной полупрозрачной чашечки.
— Правда, здорово?!
— Рановато они выросли, — вздохнул Филипп. — Через несколько дней снегопад обещали…
— А ну тебя! — она выпрямилась. — Что значит — рановато? Это же цветы, настоящие, живые! Они уже выросли, для них уже весна! Это… это как любовь, понимаешь?! Про нее тоже никто не спрашивает — вовремя, не вовремя… Она просто приходит, и ничего ты с ней не сделаешь.
Филипп даже опешил — чего это она вдруг разошлась?!
Амелия повернулась и, не оглядываясь, сердито затопала к дому. Он догнал ее, пошел рядом. Сказал примирительно:
— Я просто пожалел, что они померзнуть могут!
— Они не замерзнут! — огрызнулась Амелия. — Это ты, как робот какой-то, только и делаешь, что прикидываешь: «а что будет, если… а что будет, если…». Неужели ты не умеешь просто жить? Обрадоваться, расслабиться, посмеяться?
Проходя мимо стоявшего напротив дома огромного снеговика, кивнула в его сторону.
— Вон — вылитый ты! Такой же холодный и бесчувственный!
Взбежала на крыльцо, свернула на кухню — через секунду появилась оттуда, вооруженная табуреткой и столовым ножом, и с воинственным видом направилась к снеговику.
На протяжении последующего часа Филипп поглядывал в окно и ухмылялся: баронесса фон Вальрехт, балансируя на табуретке, вдохновенно делала снеговику «лицо». Наконец она вернулась, грохнула табуретку об пол и ткнула пальцем в сторону окна.
— Пойди посмотри — теперь он совсем на тебя похож!
Получившееся изображение: нависшие, как у неандертальца, надбровные дуги, рот — узкой щелью, тяжелый квадратный подбородок — действительно имело с ним отдаленное карикатурное сходство. Но от того, чтобы прилепить снеговику большие уши наподобие ослиных, Амелия все же не удержалась.
— Ослоухий болван! — подтвердила она и, гордо выпрямив спину и задрав нос, двинулась к тропинке, ведущей к подъемнику.
— Эй, подожди! — догнал, обнял сзади за плечи, уткнулся лицом в пахнущую снегом и свежестью золотую гриву.