Внезапно в лице Филиппа что-то изменилось, будто он пришел в себя. Встал, сказал деловым тоном:
— Мне нужно лететь в Штаты. Сегодня же.
Повернулся и пошел в спальню.
Бруни поплелась за ним, сама не зная зачем. Филипп достал из шкафа чемодан, положил на кровать и раскрыл. Только тут она сообразила, что нужно сказать что-то приличествующее случаю — подошла, дотронулась до его спины.
Он отскочил, как ужаленный, и обернулся. Бруни непроизвольно отшатнулась — так жутко исказилось его лицо.
— Что тебе от меня нужно?
— Я… ничего, я хотела… — растерянно начала она.
— Что ты хотела? Опять трахнуться? Это тебе сейчас надо? Тебя боль чужая возбуждает, да? — он уже не говорил — кричал, задыхаясь от ненависти. — Убирайся… стервятница!
Не дожидаясь, пока Бруни сдвинется с места, схватил ее за плечо, протащил к двери и вытолкнул наружу.
Уехал Филипп через два часа. Попрощаться не зашел — Бруни услышала его шаги в коридоре и через минуту увидела, как он идет к калитке.
Глава двадцать первая
Папаша пребывал в Вашингтоне, на каком-то заседании, но к вечеру должен был прилететь. Встретившая Бруни экономка сказала удивленно:
— Меня не предупреждали о вашем приезде!
На это Бруни пожала плечами (поймала себя на том, что собезьянничала жест Филиппа) и попросила, чтобы кто-нибудь отнес ее багаж в комнату.
Предупредить экономку никто не мог — о своем приезде Бруни отцу не сообщила и теперь надеялась, что он не очень обозлится на нее за это. Хотя, конечно, он не любил сюрпризов, но не выкинет же он за дверь родную дочь?!
Дело в том, что звонить и предупреждать значило бы объяснять ему причину приезда, а что сказать, она и сама не знала. Ну не говорить же правду: что после отъезда Филиппа ей стало невыносимо пусто и тоскливо и что, проворочавшись полночи в постели, она встала, заказала билет на ближайший рейс до Бостона и начала собираться в дорогу.
Теперь, для отца, нужно придумать какой-то благовидный предлог. Только какой?..
Оказавшись в комнате, первым делом Бруни позвонила на кухню и попросила принести ей кофе с булочками. В самолете кофе был жуткий, до сих пор на языке противный вкус остался, хотя она и перебила его порцией джина. Больше пить не рискнула — папаша мог учуять запах и обозлиться окончательно.
Потом легла на кровать и принялась придумывать «повод для визита»…
Проснулась она, когда за окном уже смеркалось. Вскочила, приоткрыла дверь и прислушалась. Судя по царившей в доме тишине, отец еще не приехал.
Рядом с кроватью, на тумбочке, стоял поднос с остывшим кофе. Бруни выпила его одним глотком и побежала приводить себя в порядок: папаша не терпел никакой небрежности, в том числе и в одежде.
Успела она как раз вовремя: приняла душ, причесалась, надела голубую блузку и джинсовую юбку с запахом, застегивающуюся на декоративную медную булавку — и, увидев подъезжающую к дому машину, побежала вниз, чтобы встретить его в холле.
Удивился он здорово — это было видно сразу. Когда она подлетела к нему и с радостным «Здравствуй, папа!» поцеловала в щеку, замер на месте и быстро спросил:
— Что ты здесь делаешь? Что-нибудь случилось?
— Нет, папа, я просто… — вдохновенно начала Бруни, еще не зная, что сказать.
Он оборвал ее, махнув рукой:
— Ладно, после ужина поговорим. Как ты долетела? Проводи меня до комнаты.
Широким шагом направился к лестнице. Бруни послушной собачонкой затрусила рядом, докладывая:
— Долетела я нормально… Здесь уже, в Бостоне, таксист начал требовать двойную оплату — без этого отказывался везти так далеко. А я хотела быстрее домой попасть…
В слове «домой» был тонкий политический расчет: напомнить отцу, что он сам не раз заявлял: это поместье — ее дом. Тогда вопрос, зачем она приехала, вообще неуместен: человек домой вернулся, что в этом особенного?!
— Ладно, — добравшись до второго этажа, отец жестом отпустил ее и добавил вслед: — Ужин через двадцать минут, не опаздывай!
За ужином, кроме них с отцом, присутствовала Кристина и еще парочка «людей свиты»: Стив и какой-то незнакомый бойкий парень лет тридцати. При других обстоятельствах она непременно пококетничала бы с ним, но сейчас выходить из образа «папиной пай-девочки» не хотелось.
Разговор велся на самые общие темы: о погоде, о футболе; Бруни внесла свою лепту, рассказав об антикварном столике, который купила на провинциальном аукционе. Отец категорически запрещал за столом деловые разговоры, считая, что они вредят пищеварению.