— В школе у вас, видно, этого не проходят?
Она ничего не сказала, замахнулась изо всей силы топором да как тяпнет по полену — во все стороны щепки полетели. Ну, одна щепка, видно, ей по пальцу ударила. Она сунула палец в рот, покраснела вся, а все-таки держится, не ревет.
Винтик говорит:
— Эх ты, ловкачка! Дай-ка сюда топор. — И мигает мне: — Давай покажем ей, как по-настоящему работают. А то она своими щепками все стекла в доме перебьет.
И зачем это Винтику понадобилось? Ужасно я девчонок не люблю.
— Брось, — говорю Винтику, — охота тебе… Может, еще в кино билеты достанем…
А девчонка еще больше покраснела, подскочила к нам:
— Отдайте мой топор! Слышите? Что за безобразие!
Тут я нарочно, чтобы только ее подразнить, взял у Винтика топор и сам давай колоть дрова, а Винтик стал их аккуратно складывать.
Порядочную кучку накололи. Я спрашиваю:
— Ну, куда нести, говори.
Думаете, черненькая подобрела от нашей работы? Ничуть не бывало!
— Во-первых, — говорит, — сию минуту отдай мой топор, а во-вторых, я сама дрова отнесу. Не суйтесь, раз вас не просят.
Пожалуйста!
Мы стояли и смотрели, как она собирала дрова, только она никак не могла собрать охапку, и поленья у нее все время вываливались из рук.
— Славка-а! Домой! — закричала она на весь двор.
Голос у нее громкий-прегромкий.
Смотрим — вылез откуда-то карапуз лет двух, измазанный весь, подбежал к ней, стал ныть:
— Соня, хочу на ручки…
— Видишь, у меня дрова? Не могу я взять тебя на ручки, — сказала ему Сонька.
Мальчишка захныкал.
— Да возьми ты его, а мы дрова отнесем, — сказал я, потому что мне ужасно надоело смотреть, как эта Сонька возится.
Делать нечего, пришлось ей отдать дрова и взять Славку.
Они живут как раз под нами, в одиннадцатом номере. В комнате у них так странно, что мы, как вошли, так даже о дровах забыли. Стоим, держим их в охапке, а сами смотрим, что это за жилье такое.
Вся комната заставлена какими-то серебряными столиками и табуретами с красной бахромой. В углу на шесте привязан огромный букет бумажных цветов. По стенам висят разноцветные блестящие обручи, а к какой-то штуке, вроде вешалки, прикреплены зеленые, красные и голубые бутылки. Но самое удивительное — посреди комнаты: там стоит большая, тоже очень блестящая плита, и на ней лежат две огромные рыбины.
— Ну, чего стали? Чего смотрите? — сердито сказала Сонька. — Положите дрова — и прощайте.
Пожалуйста! Мы с Винтиком стали складывать дрова у плиты, но Сонька замахала руками:
— Куда кладете? Не видите, что ли? Эта плита бутафорская! Это наш реквизит.
Что такое? Мы с Винтиком ничего понять не можем. Ре-кви-зит? Бутафорская? Никогда мы с ним таких слов не слышали.
А Сонька посмотрела на нас, плечи подняла:
— Не понимаете? Это плита не настоящая. Поняли теперь? Вон печка, которую мы топим.
И она показала нам маленькую печурку у окна.
Ладно, нам все равно! Мы начали складывать дрова у печурки. Но тут опять заплакал Славка:
— Кушать! Хочу кушать!
— Горе ты мое! Замолчи! Погоди, сейчас печку затоплю, сварю чего-нибудь, — сказала ему Сонька.
— Не «чего-нибудь», а рыбы ему свари. Вон у вас сколько рыбы, — показал Винтик.
Винтик ужасно любит всем давать советы.
— Эх ты, умник! Не видишь, что ли, — ведь рыбы-то резиновые! — засмеялась Сонька.
Тут мы окончательно вытаращили глаза: что же это такое за комната? Куда ни посмотришь, все не настоящее.
Сонька посадила Славку на постель, а сама — к печке.
Положила туда поленья, бумагу, спички. Копается, а печка горит плохо.
Мне прямо досадно было на нее смотреть.
— Дай-ка мне ножик, — сказал я.
Она нехотя отдала мне ножик. Я настругал щепок посуше, мы с Винтиком подложили их под дрова в печку, и огонь так и пошел плясать.
— Можешь теперь варить, чего тебе надо, — сказал я.
Сонька ничего мне не ответила. Она раздевала Славку.
— Что это у вас за обручи? — спросил Винтик.
— Не смей их трогать! — опять рассердилась Сонька, и даже косы у нее запрыгали. — Оставь их в покое!
Мы посмотрели на нее, засмеялись как можно обиднее и ушли.
Сегодня, когда я шел из школы, я вдруг услышал — кто-то плачет. Плакал мальчишка на трамвайной остановке. Я подошел поближе и узнал Славку из одиннадцатой квартиры. Он держался за руку Соньки и уж не плакал, а просто ревел так, что кругом собирался народ.
— Чего это он у тебя? — спросил я.
У Соньки был расстегнут ватник и лицо на этот раз было не сердитое, а скучное. Она и виду не подала, что узнала меня.