Потом вышел главный распорядитель и объявил, что сейчас будут «Иллюзионные игры» и выступят артисты Зингер.
Я толкнул Пашу, чтобы он не отвлекался, а смотрел.
В первую минуту я даже не узнал Соню. Мне показалось, что она стала гораздо меньше ростом. На Соне и ее матери были красивые черные шелковые плащи. Соня распустила косы, и ее волосы падали на плащ, как меховой воротник.
— Это она пишет стихи? — шепотом спросил Паша.
Я кивнул. Я видел, что Соня повернулась в нашу сторону и нашла меня.
Два циркача сняли с них плащи, и они оказались в шелковых костюмах с блестками, какие были у Тома Кенти, когда он стал принцем.
Мать взяла палочку, насадила на нее тарелку и стала вертеть ее все быстрее и быстрее. Соня подала ей шест, она подставила его под палочку и все выше и выше подымала его, пока тарелка не оказалась, наверное, на высоте третьего этажа. Все стали прикрывать головы, потому что никому не хотелось, чтоб в него попала тарелка, но Сонина мать ничего не боялась и, когда кончила фокус, поймала тарелку прямо в руки.
Потом служители вынесли на арену плиту, которую я видел в комнате Зингеров. Соня и ее мать надели поварские колпаки и фартуки и стали бросать друг другу резиновых рыб, тарелки, ножи, кастрюльки, как будто они готовят обед и при этом танцуют и развлекаются. Это и были «Веселые повара». А в конце было самое интересное: Сонина мать попросила у зрителя газету, сложила ее, а Соня подошла и вдруг вынула из этой газеты целую кучу красных и зеленых ленточек, потом цветы и потом вдруг живую птичку. Я эту птичку у них никогда не видел и очень удивился.
Артистам Зингерам много хлопали, а мы с Пашей громче всех.
— Хорошо, что ты дружишь с этой Зингер, — под конец сказал мне Паша. — У меня есть сестра, так она против Зингер ничего не стоит. Зингер — настоящий талант.
Ну, когда он сказал так, я очень стал гордиться, что дружу с Соней, и совсем перестал стесняться наших ребят.
Каникулы! Писать совершенно некогда! Иду в кино с Соней и Славкой. Завтра Новый год, и у нас будет елка!
Дорогая моя тетрадь! Дорогая моя тетрадь! Как мне рассказать о том, что случилось?! Нужно рассказывать спокойно, связно, а у меня внутри все как будто перевернулось.
Полгода прошло с тех пор, как мама подарила мне тебя. Тогда на первой странице я написал, что мой папа погиб со своим танком у Витебска.
А вчера пришло письмо, что папа жив!
Я пишу это и левой рукой придерживаю правую, чтоб не так прыгало перо. Вот такой я был, когда встал в первый раз после тифа: внутри у меня все дрожало, и всех я видел как будто немного со сна.
Только на маму я сержусь: зачем она все плачет? Как получила этот серый конверт со штемпелем Валдая, так все время плачет или ходит по комнате и трет лоб — это у нее такая привычка, когда она сильно волнуется. Я говорю ей:
— Не плачь. Надо радоваться. Ведь мы думали, что папа умер, а он, оказывается, жив!
А она меня обнимает, и голос у нее совсем охрипший.
— Вчитайся в это письмо, подумай, и ты поймешь, отчего я плачу.
Вот оно, это письмо:
Москва, Б. Кисловский пер., 6, кв. 13,
гр. Сазоновой Елене Александровне.
По поручению директора Валдайского дома инвалидов сообщаем Вам, что Ваш муж Петр Николаевич Сазонов был на излечении в госпитале, а в настоящее время переведен к нам, в дом инвалидов, как находящийся в тяжелом состоянии инвалид 1-й группы. У тов. Сазонова поражены слух и речь, частично зрение, а также ампутированы руки…
Я письмо это столько раз читал и один и с мамой, что выучил наизусть. «Поражены слух и речь, частично зрение» — это значит, что папа теперь не слышит, не говорит и почти ничего не видит. Я стараюсь себе это представить, но передо мной все время стоит папа такой, каким он уезжал на фронт: большой, с карими, очень зоркими и ласковыми глазами. А как он смеялся! Даже стаканы в буфете начинали дребезжать, когда он, бывало, засмеется. Мама его даже унимала: «Потише, смейся, а то из нижней квартиры прибегут». Говорил папа немного на «о», потому что он родом с Волги, из Горького. Мы его этим оканьем дразнили и звали его в шутку «Максим Горький». Я так и слышу, как он говорил: «Хорошо, Ондрюша, урок приготовил, здорово…»
А руки у папы были очень сильные, всегда теплые, так что он даже зимой почти не надевал перчаток…
Я написал о голосе и о руках папы и вдруг заметил, что обо всем у меня написано в прошедшем времени: «был», «говорил»…