Сегодня я тоже играл сам с собой. Только игра эта очень страшная. Я закрыл глаза, заткнул ватой уши и представлял, будто я глухой и слепой, будто у меня нет рук и я не могу ничего говорить. Вот я лег на постель и попробовал встать без рук. Очень трудно. А потом я пошел по комнате с закрытыми глазами, и хоть я очень хорошо знаю нашу комнату, я все-таки все время натыкался то на стулья, то на стены. Потом я попробовал без рук есть и пить, только у меня ничего не получилось, и я пролил чай на колени. Потом я захотел представить, что я немой, но это было очень трудно, и я бросил.
Если бы мама была дома, она, наверное, накричала бы на меня за это или, может быть, стала бы плакать.
А я все-таки рад, что попробовал. Теперь я знаю, что нужно папе. И я постараюсь быть его руками, глазами, ушами и языком.
Я так устал после всего этого, что не могу больше писать.
Сегодня издали видел, как Соня идет в булочную. Тогда я спрятался в подъезде. Наверное, она думает, что я за что-нибудь сержусь и только не хочу ей говорить.
Мама велела мне спрятать на всякий случай все папины фотографии. Если он все-таки видит хоть немного, ему будет неприятно смотреть и сравнивать, каким он был раньше и каким стал теперь. Я спрятал сегодня к себе в стол все карточки. И ту, на которой папа снят еще студентом у чертежной доски, и ту, где мы все трое и где я совсем еще маленький. И еще мою любимую фотографию: на ней папа снят вместе со своим водителем Сергеем Коробковым. Они оба стоят в расстегнутых шинелях на лесной опушке, а сзади виден папин танк с надписью «Вперед на врага». И у папы и у Коробкова на этой карточке веселые, добрые лица, а глаза так и смотрят на тебя, как будто здороваются и говорят что-то хорошее.
Сейчас уже ночь, все в квартире спят, но я решил все-таки написать про все сегодняшнее, потому что завтра мне, наверное, будет уже некогда.
За дверью в соседней комнате спит папа, и я даже слышу, как он дышит во сне. Я уже два раза подходил к нему, поправлял одеяло, которое сползло, потому что сам он поправить, конечно, не может.
Теперь я уже немного привык к нему. А с утра, когда они только что приехали, я очень испугался.
Я так испугался, что стоял как каменный, и только когда мама сказала: «Андрюша, что же ты? Поди обними папу!», я опомнился и подбежал к ним.
Я думаю, каждый на моем месте испугался бы. Всю жизнь знаешь одного отца, привыкаешь к его лицу, рукам, волосам — и вдруг приходит совсем другой человек, бритый, в очках.
Рост у него был папин и костюм папин — синий в полоску, — но рукава засунуты в карманы. Мама суетилась вокруг, лицо у нее было очень бледное и усталое: наверное, она все эти ночи не спала.
— Что же ты, Андрюша? — опять сказала она. — Ты, верно, испугался очков?
Она сняла с него очки, и тогда я стал обнимать папу и прятать лицо, потому что не мог на него спокойно смотреть. Глаза у него прежние, темно-карие, но смотрят как будто сквозь меня. Зато пахло от него по-старому — немножко мылом, табаком, кожей от сапог. И когда я узнал этот запах, я стал спокойней и даже смог поцеловать папу. Только он меня как будто не заметил.
Я стал кричать громко:
— Папа! Папа! Это я, Андрюша! Ты узнаешь меня? Посмотри на меня!
А он опять посмотрел мимо меня и вдруг начал что-то бормотать, быстро и непонятно.
Тут мне ужас как захотелось зареветь, но я увидел, что мама чуть не падает от усталости, и стал ее и папу усаживать, побежал за чайником, и, в общем, реветь мне сделалось некогда.
Потом я умывал папу с дороги, поил чаем из чашки, давал бутерброды с маслом. Папа всегда раньше курил после еды. И потому я, вынул из его старого портсигара папиросу, сам ее зажег и вложил ему в рот. И он затянулся, а потом опять заговорил свое.
Может быть, ему понравилось, что я угадал его желание.
Мама посуетилась-посуетилась, а потом села вдруг и руки опустила, как будто и она такая же, как папа. Пришлось мне ее насильно кормить и поить. Она сначала ничего не хотела, потом выпила горячего чаю и немножко отдохнула. Начала мне рассказывать, что ей сказали про папу в Доме инвалидов.
Папа, оказывается, видит, но плохо понимает. У него «затуманенное сознание», и врачи думают, что он еще может поправиться, если за ним будет хороший уход. Он получил сильную контузию и от этого не слышит и не говорит. Врачи не могли сказать, когда он выздоровеет, но маму уверяли, что надежда не потеряна.