Только ушла мама и я покормил папу, явилась Соня. Сначала я держал ее в первой комнате и даже дверь закрыл во вторую, чтоб она папу не увидела. Стал ей объяснять все по истории, задачи показывать. Но потом мне стало неприятно: почему это я папу скрываю? Значит, права мама, я стыжусь отца?! Если стыжусь — значит, не люблю! Да как же это может быть? Тут меня опять прямо в жар бросило. Я широко открыл дверь и говорю:
— Вот, Соня, это мой папа. Подойди к нему, не бойся.
Конечно, Соня сначала ужасно испугалась. Я видел, что она даже побледнела.
Потом, смотрю, подошла к папе, погладила его по рукаву.
— А это он чувствует? — спросила она шепотом.
— Конечно, чувствует. Он много чувствует, — сказал я, — может быть, больше, чем мы.
— А почему ты с папой не ходишь гулять? — спросила Соня. — Ему это, наверное, полезно!
Она села рядом с папой. Тогда я понял, что она уже не боится его, и успокоился.
Сегодня очень теплый день, и я решил повести папу гулять. В госпитале ему дали длинную теплую куртку и меховую ушанку. Такая ушанка была у него и раньше, и когда я надел ее на папу, он стал почти совсем похожим на себя до войны. Потом я взял его за рукав куртки и повел на улицу. На улице шел снег, было много народу. Папа стал часто-часто дышать. Я все думал, может быть, улица подействует на папу и глаза у него станут другие. Но он по-прежнему смотрел перед собой как будто ничего не видел.
Мы вошли в трамвай с передней площадки, и какая-то женщина сейчас же сказала:
— Граждане, освободите место инвалиду Отечественной войны.
И другая женщина встала и усадила папу. Все на нас смотрели ласково, и мне от этого стало очень хорошо.
Потом мы сошли с трамвая и пошли в парк. Сейчас весь парк — один сплошной каток. На льду, как мухи на скатерти, вертятся черные фигурки на коньках. Мы долго стояли у самого льда и смотрели, как катаются. Мне, конечно, тоже хотелось пойти и надеть коньки, но я постарался думать о чем-нибудь другом. Одна пара на льду танцевала вальс, и это было очень красиво. А один мальчишка хулиганил, лез ко всем и норовил дать подножку, чтобы повалить. Он увидел нас, сделал вид, что не может удержаться, и с размаху наехал на папу. Ну, тут уж я, конечно, не выдержал. Говорю ему:
— Ты что, сова, не видишь, куда едешь?
А он шапку скинул и раскланивается, как клоун в цирке:
— Извиняюсь, что я вас потревожил…
И опять норовит наехать. Тут я его хорошенько стукнул.
— Смотри, — говорю, — с кем шутишь! Ведь у него даже рук нет тебе взбучку дать!..
Только тогда мальчишка заметил, что у папы пустые рукава в карманах и лицо неподвижное. Растерялся совсем, зашептал мне:
— Я ведь не заметил… Я ведь так… пошутить.
И — шмыг в толпу.
Каждый год 5 февраля у нас в школе бывает праздник. В этот день в школу приходят все ее бывшие ученики. И даже те, кто в это время находится где-нибудь далеко от Москвы, стараются к этому дню непременно приехать или прилететь.
Как раз вчера у нас был этот праздник. Еще давно ходил слух, что в этот день к нам собирается в гости знаменитый авиаконструктор, Герой Социалистического Труда Александр Некрасов. Он тоже окончил нашу школу много лет назад и до войны всегда приезжал 5 февраля повидаться с Петром Кузьмичом, учителями и старыми товарищами.
Мама заметила, что мне очень хочется пойти на праздник, и, ничего мне не говоря, выгладила мои черные брюки, пришила «молнию» на куртку, вынула папин шелковый галстук. Так что когда я надел все эти вещи, то даже сам себе понравился. Пошел показаться папе, но он все так же смотрел мимо меня.
Мама осталась с ним, а я побежал в школу.
На лестнице была постлана красная дорожка, и внизу дежурили два девятиклассника: записывали, кто пришел и в каком году окончил школу. Тут были самые разные года, даже такие, что меня еще на свете не было, когда эти люди уже кончили учиться.
— Некрасов приехал? — первым делом спросил я девятиклассников.
— Приехал, приехал. В свой старый класс пошел.
Я побежал наверх — смотреть на знаменитого конструктора. Еще издали я увидел большую толпу ребят в дверях седьмого «Б». Они так забили дверь, что я еле смог протиснуться в класс. Там за второй партой сидел, немного сутулясь, человек в синем костюме, с золотой звездой на пиджаке. Голова у него была бритая, большая, а глаза маленькие, быстрые, заметливые. Он с удовольствием осматривался по сторонам, разглядывал нас и трогал рукой парту, как будто гладил ее.
— Вот за этой самой партой я сидел много лет, — сказал он, ни к кому особенно не обращаясь. — Тогда она мне была как раз по росту, а теперь мне тесновато сидеть, — и он вытянул длинные ноги в начищенных ботинках. — Вообще все стало каким-то маленьким, — прибавил он.