— Ага, — говорит, — попался, Саша Некрасов! А где сочинение о русских богатырях, которое вы так и не дописали? Я ведь все помню…
Некрасов засмеялся, затряс ему руки.
— Это сочинение за меня наши летчики дописали в воздухе, — сказал он. — Ох, как я рад вас видеть, Петр Иванович! Как приятно опять почувствовать запах нашей школы! Услышать этот молодой шум!
Мы стояли и слушали и все замечали, и если бы можно было еще больше полюбить нашу школу, мы, наверное, полюбили бы ее в этот вечер.
До сих пор никак не отдышусь. Сердце прямо к горлу прыгает, такая вышла история!
Сегодня возвращаюсь я из школы домой и вдруг вижу — у наших ворот народ. Женщины, ребята, милиционер.
— Что случилось? — спрашиваю.
— Во дворе девочке ногу котлом придавило, — отвечают мне.
Что такое? «Каким котлом?» — думаю. И вдруг вспомнил: у нас еще в середине зимы из котельной вытащили небольшой старый, ржавый котел и положили его во дворе. Ребята, конечно, сейчас же облепили его со всех сторон, стали на него лезть, в прятки играть.
— Снег под котлом подтаял, стоял он непрочно, и когда ребята прислонились к нему, котел покачнулся и придавил ногу девочке, которая стояла рядом, — рассказывала какая-то женщина.
— Какой девочке? — спросил я знакомого мальчишку. — С нашего двора?
— Не знаю, — сказал он. — Я не видел. Говорят, какая-то черная, с косами…
Черная? С косами?!
Я вдруг подумал, что это Соня. «Постой, куда ты?» — закричал мне мальчишка, но я уже бежал по нашей лестнице через три, через четыре ступеньки. У Зингеров на столе сидел Славка и мусолил карандаш.
— А Соня? Где она?
Славка неуклюже сполз со стола.
— Андрюша, нарисуй мне картинку.
— Где Соня?! — повторил я.
— Сони нет. Ушла, — Славка смотрел на меня веселыми глазами и сопел.
Я затряс его:
— Когда ушла? Куда? Говори!
Славка заплакал от страха. Я его никогда так не тряс. Но в эту самую минуту открылась дверь и вошел сам Зингер вместе с Соней.
— Соня! — закричал я. — Соня!
Соня удивилась:
— Что с тобой?
Ее отец подошел и тоже посмотрел на меня.
— Чи ты захворав, Андрий? — спросил он с беспокойством.
— Нет, я ничего… Там… во дворе, девочке ногу придавило. Я думал… я боялся, что это ты… — забормотал я.
Теперь мне самому было странно: чего это я такую кутерьму поднял! Но они — и Соня и ее отец — не смеялись. Они стали расспрашивать меня, а Соне, видно, было приятно, что я за нее так волновался.
Вот уже месяц, как с нами папа. Он очень поздоровел, мы теперь с ним почти каждый день гуляем.
Он хорошо узнает наш дом, комнату. Знает время, когда мы возвращаемся, и если я или мама запаздываем, он начинает сердиться.
Сегодня к нам пришел в гости Винтик. Ко мне сейчас, кроме Степы Гулина и Паши, никто не ходит: я не зову. Винтик, наверное, пришел бы раньше, но у него была корь, и он только два дня как ходит в школу. Я обрадовался ему. Он пришел, вытер хорошенько валенки и говорит:
— Я хочу поздороваться с твоим папой.
Я повел его и очень боялся, что он что-нибудь не то скажет про папу и я перестану после этого с ним дружить. Правда, он даже в лице переменился, когда папу увидел, но потом встряхнул головой и сказал:
— Здравствуйте, Петр Николаевич. Вы очень изменились, но я бы все-таки вас узнал…
Папа, конечно, сидел в кресле и ничего не ответил. Винтик повернулся ко мне.
— Знаешь, — сказал он, — а может быть, врачи ошибаются и твой папа все-таки слышит? Ведь врачи часто ошибаются…
Мне это не приходило в голову, и когда Винтик так сказал, я очень забеспокоился и теперь об этом все время думаю.
С того дня, как Винтик предположил, что папа слышит, я все хожу и проверяю: а может, и правда слышит?
Я и до того часто при папе учил уроки вслух, заучивал наизусть отрывок из «Руслана и Людмилы», когда нам в классе его задали. А теперь вот уже который день я читаю папе и рассказываю ему все, что было в школе. Почему-то мне кажется, что Винтик прав. Третьего дня я читал папе «Песнь о Гайавате». Когда-то папа сам мне ее читал, и у нас с ним было любимое место, где Гайавата изобретает для своего народа письмена.
Я и теперь прочел это место папе: