Весь зал, как один человек, на нас обернулся. А папа кричит, захлебывается, поднялся во весь рост и смотрит на экран, где танки.
Тут подошли к нам какие-то люди, стали папу успокаивать, усаживать. Одна женщина говорит:
— Это он, голубчик, вспомнил, как он с танками воевал…
А я уж и не рад, что вздумал папу в кино вести. Тяну его за рукав, хочу домой вести, а он плечом дергает, не хочет идти. Так и не дал увести себя, пока всю картину не досмотрел. Дома он целый вечер не мог успокоиться, все ходил по комнате и бормотал.
— Что это с папой? Отчего он такой беспокойный сегодня? — спросила мама, когда вернулась с работы.
Очень мне не хотелось ей рассказывать про кино, но я все-таки признался во всем. Мама на меня ни капельки не рассердилась. Посмотрела только на папу и сказала:
— Может быть, ему даже полезно бередить память?
И обещала, что поговорит об этом с доктором.
Нарочно сажусь за тетрадь, чтоб записать сегодняшний день и вечер. Вот было дело! До сих пор у нас в доме волнение, и я вижу, как папа подымает голову с подушки и смотрит, здесь ли я. Я ему махну рукой, кивну — он опять ложится.
Сегодня выходной день, и весь наш класс отправился с Николаем Митрофановичем в музей. Мама сегодня свободна и сказала, чтобы я тоже непременно шел с ребятами, а она поведет папу гулять и будет с ним весь день.
Из музея мы вышли в пять часов. Потом я с Винтиком немножко погулял, посмотрел, какие картины идут в кино, и пошел домой. Прихожу — у нас все вверх дном!
Папа плачет, головой мотает, бормочет, мама с ним бьется — ничего поделать не может, уговаривает:
— Перестань. Не плачь. Он скоро придет.
«Он» — это я. Оказывается, папа увидал, что я в школу не собираюсь, понял, что сегодня выходной, и стал ждать, что я его поведу на прогулку и проведу с ним целый день. И вдруг я ушел. Он сначала все стоял у окна, караулил меня, а потом, видно, понял, что не вернусь, и давай плакать и стонать. Не знаю, может быть, он подумал, что я его совсем бросил, навсегда. Целый день он не хотел ни есть, ни пить, капризничал ужасно. Шагал по комнате, выкурил целых семь папирос, и если мама подносила ему еду, он подбородком и плечом ее отталкивал и очень сердился.
— У меня прямо руки опускались, — сказала мне после мама. — Я совсем с ним замучилась.
Оба они так были заняты этой кутерьмой, что не заметили, как я вошел. И только когда я подошел совсем близко к папе, он вдруг увидел меня.
Честное слово, у него сделалось такое лицо, что я никогда не забуду! Он бросился ко мне, положил мне голову на плечо, совсем захлебывался и бормотал, бормотал без конца, и голос у него был такой ласковый, какого я еще не слыхал. Наверное, он просил больше никогда не бросать его.
— Не буду, не буду! Не беспокойся, — сказал я и повел его кушать.
Мне было очень жалко маму, что она целый день так мучилась, но, сказать по правде, я очень горжусь, что папа так меня полюбил. Наверное, он любит меня даже больше, чем раньше, потому что я стал для него очень нужный. А это так действует, когда ты кому-нибудь необходим. Тогда хочется быть хорошим, и сильным, и смелым, чтоб защищать и поддерживать того, кто на тебя надеется.
Покормил папу ужином и хочу написать о нашей экскурсии. Ровно к 11 часам я отправился на сборный пункт у музея. Там уже собрались почти все наши: Леша Винтик, Паша Воронов, Тоська Алейников. Даже Игорь Зимелев пришел, но захватил для чего-то портфель.
— У меня там кое-какие нужные бумаги, — таинственно сказал он, когда мы стали приставать, зачем ему в выходной день портфель.
Игорь очень беспокоился, купили ли мы билеты. Подошел к Тоське Алейникову:
— Билеты есть?
— Есть.
Скоро пришел Николай Митрофанович, и мы отправились большой толпой в музей. В раздевалке у Игоря сейчас же отобрали портфель и сказали, что ни с портфелями, ни с сумками в музей не пускают. Игорь совсем расстроился: он ни за что не хочет, чтоб его считали школьником, и думает, что портфель придает ему вид делового человека.
Николай Митрофанович, который хорошо знает, чем болеет Игорь, предложил ему в следующий раз вместо одного портфеля сунуть в нагрудный карман несколько самопишущих ручек.