— Это будет выглядеть еще внушительнее, чем портфель, и никто не запретит вам их носить, — сказал он Игорю как будто совсем серьезно.
Николая Митрофановича у нас любят все ребята. Он преподает историю и географию в средних классах, и мы всегда удивляемся, как это он знает так хорошо такие разные предметы.
Послушать его на географии — так он перечислит все реки Европы со всеми притоками, и все острова в Японском архипелаге, и все столицы во всем мире, и все моря, и все реки, которые в них впадают, и ни разу не собьется и в учебник не посмотрит.
А сколько он путешествовал! Иногда после урока мы окружим его со всех сторон, и он рассказывает, как на своей складной байдарке объездил озерный край, как сам добывал себе пищу рыбной ловлей и охотой и целыми неделями жил в палатке на острове. Я, когда вырасту, тоже обязательно буду путешествовать. Только мне хочется так поехать, чтобы открыть какую-нибудь новую землю, воткнуть в нее наш советский флаг и самому назвать. Например: «Остров Сазонов». Или: «Сазонов пролив».
Я написал это, и мне неловко стало. Что это я вроде Винтика, в герои собрался?!
Наверное, это на меня Николай Митрофанович подействовал. Он сегодня так замечательно в музее рассказывал, что мы про все на свете забыли.
Первым делом мы попали в комнату, где были сложены трофейные немецкие знамена. Почти все они — черные, с вышитыми на них черепами и костями. От серебра и золота знамена топорщатся, коробятся, как жесть. Честное слово, кажется, что об них руки поцарапать можно. Кисти на толстых шнурах, позолоченные наконечники, разные банты. Чуть тронешь знамя — оно трещит, скрипит, точно зубами лязгает. На черных лентах прикреплены медные пластинки. На пластинках — названия городов. Названия все французские: Шартр, Орлеан, Седан, Париж. На одном знамени я насчитал тридцать четыре такие пластинки — тридцать четыре французских города.
— Это франко-прусская война 1870 года, — сказал нам Николай Митрофанович. — Немцы тогда жгли города Франции, грабили и убивали французских женщин и детей. В одном селении лежал больной мальчик. Немцы ворвались в дом, убили мать этого мальчика, а дом подожгли. Мальчик в бреду звал мать: «Мама, мама, я хочу пить! Мама, дай мне воды!» Огонь свистел и трещал. А немцы, носясь по улице, орали: «Хох!»
Николай Митрофанович взял в руки одно из черных знамен.
— Они хотели водрузить свои знамена в Москве. Они хотели, чтобы это знамя развевалось над нашей школой и чтобы в нашем классе курили немецкие солдаты. А теперь, в день парада Победы, наши герои-красноармейцы бросили фашистские знамена к подножью ленинского Мавзолея.
Мы все видели в кино «Парад Победы», а некоторые ребята даже были в этот день на Красной площади. Но все-таки было очень интересно потрогать своими руками эти злые гитлеровские знамена.
Потом Николай Митрофанович повел нас в другой зал. Там были собраны оружие и знамена нашей Красной Армии и тех полков и бойцов, которые особенно отличились в Отечественной войне. Я сам трогал винтовку № 14349, из которой два брата, оба Герои Советского Союза, застрелили шестьсот тридцать гитлеровцев. Николай Митрофанович подвел нас к куску красного шелка, на котором был вышит наш государственный герб и номер полка. На красном шелку темнело большое пятно.
— Что это за пятно, по-вашему? — спросил нас Николай Митрофанович.
— Это кровь, — сказал Паша Воронов.
— Правильно, — кивнул Николай Митрофанович. — Это кровь молодого знаменосца, который спрятал на своей простреленной груди знамя полка, чтобы оно не досталось фашистам. Тяжело раненный знаменосец лежал у деревни, занятой немцами. Ночью его случайно нашел старик-колхозник, осторожно перетащил к себе в избу и вместе со старухой-женой стал перевязывать раненого, Но было уже поздно: слишком много крови потерял молодой знаменосец. Перед смертью он отдал колхознику окровавленное знамя: «Береги его, как самого себя. А вернутся наши — отдашь Красной Армии и скажешь, что я погиб, защищая знамя». Так сказал молодой знаменосец и умер. Старик тайно похоронил его и зарыл знамя в подполье, А когда Советская Армия прогнала немцев из деревни, старый колхозник принес командиру полка бережно завернутое знамя и рассказал эту историю.
Мы все слушали Николая Митрофановича, смотрели на темное пятно и видели перед собой лицо знаменосца и как он говорит старику свое завещание.
— Знаете что, ребята, — сказал вдруг Винтик, — мне бы хотелось приветствовать это знамя, отсалютовать ему по-военному.
— И мне! И мне! — сказали многие из нас.
Тут вдруг вышел вперед Паша Воронов.