— Давай, парнишка, это же твой день рождения, так ведь? Иди.
Арджун последовал за танцовщицей по узкой лестнице. Ее комната оказалась маленькой и с низким потолком. Она медленно его раздела, захватывая завязки хлопкового чуридара ногтями. Когда Арджун потянулся к ней, она со смехом оттолкнула его руку.
— Подожди.
Она заставила его лечь на кровать и с полной пригоршней масла стала массировать ему спину, пальцы прошлись по каждому позвонку, имитируя ритм ног танцовщицы. Когда она, наконец, легла рядом, то еще была полностью одета. Арджун дотронулся до ее груди, и она опять оттолкнула руку.
— Нет, не так.
Она распустила свои завязки и показала, как обращаться со своим телом, с улыбкой наблюдая, когда он на нее лег. Когда всё закончилось, она быстро выскользнула, словно ничего и не случилось, даже все застежки, казалось, немедленно оказались на своих местах.
Она приложила палец к подбородку Арджуна и запрокинула его голову, наморщив губы, словно смотрела на прекрасное дитя.
— Так молод, — сказала она. — Совсем мальчишка.
— Мне двадцать три, — гордо заявил он.
Она засмеялась.
— Выглядишь на шестнадцать.
Когда Элисон обрушила новость о смерти родителей на Саю Джона, его реакция состояла лишь из слабой улыбки. Затем последовала вереница вопросов, почти игривых, словно обсуждаемая ситуация была в лучшем случае отдаленной вероятностью, воображаемой гипотезой, которую Элисон предложила в качестве объяснения долгого отсутствия своих родителей за обеденным столом.
Элисон так боялась того, как эти новости могут повлиять на деда, что ей стоило больших усилий собраться, нанести макияж на бледное лицо и стянуть платком непричесанные волосы. Она попыталась приготовить себя к любому исходу. Но детскую улыбку деда она вынести не могла, вскочила на ноги и выбежала из комнаты.
Саю Джону было под девяносто. Его привычный режим с зарядкой по утрам сослужил хорошую службу, здоровье было неплохим. Он стал глуховат, и хотя никогда не мог похвастаться хорошим зрением, он по-прежнему всё видел, когда ходил по дому и по участку. До несчастного случая преклонный возраст время от времени проявлялся в проблема с памятью. Он часто забывал то, что ему говорили несколько минут назад, но был способен вспомнить в самых мельчайших деталях события, случившиеся сорок или пятьдесят лет назад.
Несчастный случай значительно усилил эту тенденцию. Элисон заметила, что новости о смерти ее родителей отложились в голове деда, хоть он и притворялся, что нет. Но его реакция была похожа на реакцию ребенка на неприятный шум: он, образно говоря, заткнул уши, чтобы отгородиться от всего, что не желал знать. С каждым новым днем он разговаривал всё меньше и меньше. Он спускался вниз, чтобы поесть вместе с Элисон, но сидел за столом в полном молчании. Те же предложения, с которыми он обращался к Элисон, неизменно начинались с замечаний вроде: "Когда вернется Мэтью…" или "Надо не забыть сказать Эльзе…".
Поначалу Элисон отвечала на эти ремарки с нескрываемой яростью, хлопая руками по полированному столу и несколько раз повторяя: "Мэтью не вернется…". В то время ей казалось, что нет ничего важнее, чем заставить деда признать случившееся. Тем самым, как ей казалось, она если не уменьшит собственное горе, то хоть разделит эту ношу. Но в ответ на ее вспышки он улыбался и в конце концов продолжал с того слова, на котором она его прервала: "…и когда они вернутся…".
Такой пресный отклик на огромную потерю казался неприличным, даже непристойным, профанацией родительских обязанностей. Но Элисон видела, что ее настойчивость и стук по столу не играют никакой роли, что она никак его не задевала, не могла проделать брешь в защитном одеяле провалов в памяти, которое он на себя натянул. Она заставила себя совладать с гневом, но это привело лишь к осознанию еще одной потери — деда.
Эдисон со своим баба, как она всегда его называла, всегда были очень близки. Теперь ей словно пришлось признать, что он больше не присутствует в ее жизни в виде разумного существа, что то уютное чувство товарищества, которое они разделяли, закончилось навсегда, что дед, который всегда был неизменным источником поддержки, теперь, в час самой большой нужды, решил стать ношей. Из всех возможных предательств это было самым ужасным, именно в ту минуту, когда она осталась одна, дед превратился в ребенка. Такого она никогда не представляла.
Эти недели стали бы непереносимыми, если бы не одно случайное обстоятельство. Несколько лет назад по какой-то прихоти Сая Джон усыновил ребенка одной из работниц плантации, "того мальчишку, который вечно шляется вокруг дома" — Илонго. Мальчик продолжал жить с матерью, но Сая Джон платил за его обучение в школе в ближайшем городе, Сангеи-Паттани. Позже он послал его в техникум в Пенанге, и Илонго стал электриком.