Это был такой необычный опыт, такие неловкие и дерзкие эмоции, что Арджун с другие офицеры редко о них разговаривали. Они всегда знали, что их страна бедна, но никогда не воспринимали себя как часть этой бедности, они были привилегированной элитой. Открытие, что они тоже бедны, оказалось настоящим откровением, словно мрачный занавес снобизма мешал им видеть дальше своего носа — хотя они и не голодали, они тоже были бедны из-за положения своей страны, а впечатление о собственном процветании — лишь иллюзия, основанная на невообразимой нищете их родины.
Удивительное дело, но самый большой эффект, даже больше чем на Арджуна, этот опыт оказал на настоящих фаюджи — второе и третье поколение солдат.
— Но ведь твои отец и дед здесь были, — сказал Арджун Харди. — Именно они помогали колонизовать эти места. Они наверняка видели кое-что из того, что видим мы. Они никогда об этом не говорили?
— Они не смотрели на это так, как мы, — ответил Харди. — Они были неграмотными, приятель. Не забывай, что мы — первое поколение образованных индийских военных.
— Но всё же у них ведь были глаза и уши, они наверняка разговаривали с местными?
Харди пожал плечами.
— Дело в том, приятель, что их это не интересовало, им было всё равно, единственным реальным местом для них была родная деревня.
— Как такое возможно?
В следующие недели Арджун часто об этом думал: похоже, на долю его поколения выпала расплата за эту замкнутость на себе.
Дину чувствовал, что с каждым днем, который он проводит на склонах горы, его фотографии меняются, словно глаза привыкают к незнакомым очертаниям, а тело приспосабливается к новому ритму времени. Его ранние фотографии чанди были угловатыми и плотно наполненными, включали широкие панорамы. Он представлял это место насыщенным визуальными драмами — джунгли, гора, руины, вертикальные линии стволов, наложенные на широкую горизонталь далекого моря — пытался вместить в фотографии все эти элементы.
Но чем больше времени он проводил на горе, тем меньшую значимость приобретал фон. Протяженный ландшафт одновременно и сжимал, и расширял поляну рядом с лесом, где стояли чанди: она становилась маленькой и интимной, но насыщалась чувством времени. Вскоре Дину смог научиться не видеть ни горы, ни лес, ни море. Он приближался к чанди всё ближе и ближе, исследуя текстуру латерита и узоры покрывавшего его поверхность мха, пытаясь найти способ запечатлеть на удивление чувственные формы грибов, которые выросли в стыках камней.
Ритм работы изменился таких образом, что он и сам не мог его полностью контролировать. Проходили часы, прежде чем он делал единственный снимок, он десятки раз расхаживал взад и вперед, экспериментируя со значением диафрагмы, для которой требовалась выдержка в несколько минут, иногда даже полчаса. Он словно использовал камеру, чтобы оживить микроскопические глаза греющихся на солнце у основания чанди ящериц.
Много раз за день по окружающему лесу прокатывалась неожиданная волна суматохи. С ближайших деревьев поднимались с криками стаи птиц и бумерангом пролетали по небу, садясь в том же самом месте, откуда только что взлетели.
Дину каждое из таких движений казалось предзнаменованием появления Элисон, и прислушиваясь к тому, что стало их причиной — иногда далекое рычание грузовика на плантации, иногда — садящийся на ближайшем аэродроме самолет, он настроил свои чувства в унисон со звуками леса. Каждый раз, когда деревья вздрагивали, он отвлекался от работы, пытаясь услышать звук Дайтоны. Часто Дину сбегал вниз по тропе, к проему, откуда мог видеть брод. По мере накопления разочарований, он всё больше злился на себя: это чистый идиотизм — воображать, что она снова вернется тем же путем, учитывая прошлый раз. И в любом случае, зачем ей приезжать сюда, если можно встретиться дома за ужином?
Но потом однажды он и правда заметил мелькание красного на противоположной стороне ручья и увидел стоящую у дерева Дайтону, наполовину в тени зелени. Дину недоверчиво взглянул еще раз и увидел Элисон. Она была одета в темно-синий хлопковый жакет, стянутый на талии широким ремнем. Но вместо того, чтобы перебраться через брод, она пошла вниз по течению, к тому камню, на котором Дину сидел каждое утро, болтая ногами в заводи. Он понял: судя по тому, как она сидела, болтая ногами, опустив их в воду, это знакомое ей место, куда она часто приходила, чтобы побыть в одиночестве.