Элисон смеялась над той невообразимой серьезностью, с которой Дину совершал эти интимные ласки, только чтобы отбежать обратно к камере. Когда заканчивалась пленка, она останавливала Дину, прежде чем он успевал начать новую.
— Нет. Хватит. Теперь иди сюда.
Она нетерпеливо тянула его за одежду — рубашка тщательно заправлена за пояс, под ней майка.
— Почему ты просто всё это не снимаешь, приходя сюда, как делаю я?
Он сердился.
— Я не могу, Элисон, это не по мне…
Она усаживала его на каменный цоколь и срывала с него рубашку. Оттолкнув его, Элисон заставляла его лечь на камень. Он закрывал глаза, подложив под голову ладони, а она становилась над ним на колени. Когда в голове прояснялось, Дину видел, как она улыбается, как львица над добычей, сверкая зубами. Ее черты были такими совершенными, как только можно себе представить — горизонтальные линии лба, бровей и губ, прекрасно сбалансированные с вертикалями прямых черных волос и тонкими нитями морщинок, обрамляющих рот.
Она читала в его глазах отражение этих мыслей и громко смеялась.
— Нет. Эту фотографию ты не увидишь нигде, кроме собственной головы.
А потом, быстро, но методично, он снова одевался, тщательно заправляя рубашку в брюки и застегивая ремень, наклонялся, чтобы завязать шнурки парусиновых туфель.
— Зачем тратить на это время? — дразнила Элисон. — Всё равно придется снимать.
Он отвечал серьезно и без улыбки.
— Так нужно, Элисон… Я должен быть одет, когда работаю.
Иногда ей становилось скучно столько времени сидеть. Часто она что-то бормотала под нос, пока он настраивал камеру, на малайском, тамильском и китайском, вспоминая мать и отца, вслух размышляя о Тимми.
— Дину — однажды вскричала Элисон в отчаянии. — Мне кажется, что ты больше обращаешь на меня внимания, когда смотришь через камеру, чем когда лежишь рядом.
— И что в этом плохого?
— Я не просто объект, на котором можно сфокусировать камеру. Иногда мне кажется, что тебя только это во мне интересует.
Он увидел, что Элисон расстроена, и бросил штатив, чтобы сесть рядом с ней.
— Так я вижу тебя лучше, чем любым другим способом, — сказал он. — Если бы я разговаривал с тобой часами, то и тогда не узнал бы лучше. Я не утверждаю, что это заменяет разговоры, просто это мой способ… мой способ понимания… Не думай, что для меня это легко… Я никогда не снимал портретов, они меня пугают… эта интимность… так долго находиться в чьем-то обществе… Я никогда не хотел снимать портреты… а еще меньше — обнаженную натуру. Это мой первый опыт, и мне нелегко.
— Я должна быть польщена?
— Не знаю… но я чувствую, что фотографии помогают мне тебя понять… Думаю, я знаю тебя лучше, чем кого-либо.
— Только потому что снял несколько фото? — засмеялась она.
— Не только поэтому.
— А что тогда?
— Потому что это самый интимный способ, которым я пытаюсь понять кого-либо… или что-либо.
— Ты хочешь сказать, что не узнал бы меня без своей камеры?
Он опустил взгляд на руки и нахмурился.
— Вот что я тебе скажу: если бы я не провел это время с тобой, здесь, делая фотографии… Я бы не был в этом так уверен…
— В чем?
— Что я тебя люблю.
Она удивленно села, но прежде чем успела заговорить, Дину продолжил:
— И я также знаю…
— Что?
— Что хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.
— Выйти за тебя замуж? — Элисон положила подбородок на колени. — Почему ты решил, что я выйду замуж за человека, который может разговаривать со мной только с помощью фотоаппарата?
— Так ты не выйдешь?
— Не знаю, Дину, — она нетерпеливо покачала головой. — Зачем выходить замуж? А так чем плохо?
— Брак, такой, как я хочу, заключается не только в этом.
— Зачем всё портить, Дину?
— Потому что я этого хочу…
— Ты меня не знаешь, Дину, — она улыбнулась, погладив его по макушке. — Я не похожа на тебя. Я упрямая и испорченная, Тимми называл меня капризной. Ты меня возненавидишь через неделю после свадьбы.