Однажды Раджкумар сказал Уме:
— Мы всем обязаны тебе. Если тебе что-нибудь понадобится, мы хотим, чтобы ты сразу же обратилась к нам.
Она улыбнулась.
— Всё, что угодно?
— Да, конечно.
Ума сделала глубокий вздох.
— Что ж, тогда я попрошу купить мне билет в Европу.
Пока пароход Умы шел на запад, обратно к двери Долли в Кемендине возвращался поток писем и открыток. Из Коломбо пришла карточка с изображением моря на фоне горы Лавиния с припиской, что Ума встретила на борту друга семьи, миссис Кадамбари Датт — одну из знаменитых калькуттских Даттов из Хатхолы, кузину поэтессы Тору Датт и родственницу известного мистера Ромеша Датта, писателя и учителя. Миссис Датт была гораздо старше Умы и некоторое время жила в Англии, она много знала о разных вещах — прекрасный компаньон на борту, просто посланный судьбой. Они приятно проводили время вместе.
Из Адена пришла открытка с изображением узкого пролива между огромными утесами. Ума написала, что с удовольствием увидела этот водный путь, который соединял Индийский океан с Красным морем и был известен под арабским названием Баб аль-Мандаб, "Ворота плача". Можно ли выбрать название лучше?
Из Александрии пришла открытка с крепостью и несколькими строчками о том, насколько европейцы на судне стали приветливее, когда пароход преодолел Суэцкий канал. Уму это озадачило, но миссис Датт сказал, что так всегда и происходит: что-то в воздухе Средиземноморья превращает самых высокомерных колониалистов в дружелюбных демократов.
Из Марселя Ума послала первое длинное письмо: она с новой подругой, миссис Датт, решила провести в этом городе несколько дней. Перед тем, как спуститься на берег, миссис Датт переоделась в европейское платье, предложив одно из них и Уме, но та почувствовала себя неловко и отказалась, сойдя с парохода в сари. Они ушли не так далеко, когда Уму — подумать только! — приняли за камбоджийку, вокруг нее собралась толпа народа, спрашивая, не танцовщица ли она. Дело в том, что недавно город посетил камбоджийский король Сисоват вместе с труппой придворных танцоров. Труппа пользовалась большим успехом, весь город сходил по ней с ума, великий скульптор, месье Роден, приехал из Парижа, чтобы вылепить изображения танцоров. Ума уже почти сожалела, что приходится всех разочаровывать, сообщая о том, что она индуска, а не камбоджийка.
Они обе прекрасно провели время, и Ума, и миссис Датт, гуляя по городу и осматривая достопримечательности, даже отважились выбраться на природу. Это было необычно, безрассудно и возбуждающе — две женщины путешествовали в одиночку, и никто их не беспокоил, они привлекли лишь несколько случайных любопытных взглядов. Ума спрашивала себя, почему такое же невозможно дома, почему женщины и помыслить не могут, чтобы путешествовать подобным образом в Индии, обладая такой же свободой. Но всё же было неприятно думать, что эта привилегия — наслаждаться чувством свободы, хотя и кратковременной — стала возможной благодаря обстоятельствам ее замужества и потому что сейчас у нее были деньги для поездки. Ума долго беседовала об этом с Кадамбари, миссис Датт. Почему женщины не могут обладать такой же свободой повсюду? А миссис Датт ответила, что конечно, одно из главных преимуществ британского правления в Индии, это то, что женщины получили права и защиту, которых никогда прежде не имели. При этом Ума впервые почувствовала антипатию к новой подруге. Она инстинктивно понимала, что это ложный аргумент, безосновательный и нелогичный. Как можно представить, что можно дать свободу, кого-то покорив? Что можно открыть клетку, запихнув ее в клетку большего размера? Как можно надеяться предоставить свободу части общества, когда его в целом держат в подчинении? Ума долго спорила с миссис Датт и под конец смогла убедить подругу в своей правоте. Она ощутила это как огромную победу, потому что, конечно, миссис Датт была гораздо старше (и гораздо лучше образованна), и до сих пор именно она всегда объясняла Уме, как следует думать о тех или иных вещах.