— И что он ответил?
— Он сказал: "Вы не понимаете. Мы никогда не думали, что нас используют для покорения других людей. Наоборот, мы думали противоположное. Нам говорили, что мы освобождаем эти людей. Вот что они говорили — что мы отправляемся освобождать этих людей от дрянных королей и злобных традиций и всё такое прочее. Мы верили, потому что они и сами в это верили. Нам потребовалось много времени, чтобы понять — в их глазах свобода существует там, где они правят".
Долли согласилась с этим, улыбнувшись и кивнув.
— Но что еще, Ума? Ты встретила кого-нибудь? Мужчину? Ты со своими революционерами разговариваешь только о политике?
Ума слабо улыбнулась.
— Я встречала многих мужчин, Долли. Но мы всегда были как братья и сестры, так мы называем друг друга — бхай и бахен. Что касается меня, они знали, что я вдова, и поэтому, мне кажется, мужчины смотрели на меня как на идеальную женщину, символ чистоты, и честно признаюсь, я не особо возражала. Всё дело в политике — как только ты ей займешься, больше ничего другого в жизни не остается.
Глава восемнадцатая
Ума проснулась на следующее утро и обнаружила, что завтрак подали на веранде, выходящей на склон горы, в сторону сияющей синевы Андаманского моря. Нил и Тимми прислонились к ограде балкона, болтая об автомобилях. Элисон и Дину слушали, но не присоединялись к разговору. Глядя на них, Ума вдруг осознала, что еще вчера не была с ними знакома, и на улице прошла бы мимо. Но теперь в их лицах она читала историю своей дружбы и жизни друзей, истории и траектории, которые связали жизни Эльзы и Мэтью, Долли и Раджкумара, связали Малакку с Нью-Йорком, а Бирму с Индией.
Дети стояли здесь, прямо перед ней, уже прошел целый день, а она не перемолвилась с ними и словом. В Сан-Франциско, до того, как сесть на пароход, она зашла в магазин, чтобы купить подарки, и закончилось всё блужданием по отделу детской одежды, погремушек и серебряных чашек. Для Умы стало потрясением, что так называемые "дети" теперь стали почти взрослыми — Нилу уже около двадцати, Дину и Элисон по шестнадцать, а Тимми всего на два года меньше. Она вдруг поняла, что если бы имела собственных детей, они были бы того же возраста и все подружились бы — канва жизненных связей несла бы отпечаток следующего поколения. Но этого не произошло, и теперь, слушая, как дети друзей подшучивали друг над другом с быстротой юности, Ума ощущала странную робость, пытаясь придумать, о чем с ними говорить, она поняла, что понятия не имеет, как они проводят время, о чем думают, какие книги читают.
Ума почувствовала, что будет молчать, если только получит такую возможность. И потому, такой уж она была, поступила именно так, как сделала бы на политическом митинге: поднялась на ноги и привлекла их внимание:
— Мне нужно вам кое-что сказать, так что послушайте. Наверное, мне следует поговорить с каждым по отдельности, иначе я никогда не пойму, что сказать каждому из вас…
Они посмотрели на нее, вытаращив глаза. Ума подумала про себя: что я делаю? Я их испугала и навсегда потеряла. Но потом они словно поняли значение ее слов и заулыбались, Уме показалось, что раньше ни один взрослый так с ними не говорил, даже не думал искать их компании.
— Что ж, тогда давай прогуляемся, Элисон.
С этого мгновения всё было просто: они, похоже, жаждали показать ей поместье, пойти с ней на прогулку. Они называли ее "тетя", и это тоже было на удивление приятно. Вскоре они уже не были просто "детьми", в каждом проявилась узнаваемая черта. Тимми был уверен в себе и в точности знал, чем намерен заняться — он хотел поехать учиться в Америку, как когда-то Мэтью, а потом открыть собственный бизнес. Нил был более мягкой и прямой версией Раджкумара, Ума ясно видела в нем отцовские черты, но приглушенные богатством и комфортом. Элисон являлась в некотором роде загадкой, иногда тихой и задумчивой, но временами с бешеной энергией смеялась и вела язвительные и умные беседы.
Дину остался единственным, кто полностью спутал чувства Умы. Каждый раз, когда она пыталась с ним поговорить, он выглядел замкнутым и угрюмым, время от времени делая едкие до горечи комментарии. Его речь состояла из отдельных странных вспышек, он наполовину глотал одни слова и выпаливал остальные, такая манера говорить заставляла Уму опасаться, что она может его прервать. Лишь когда в руках Дину появлялась камера, он, похоже, немного расслаблялся, но, конечно, невозможно разговаривать с человеком, который думает лишь о видоискателе.