— Татьяна Леонтьевна! Татьяна Леонтьевна! Вас какой-то датчанин к телефону!
— Простите, — сказала Тото. — Вот что значит точность и аккуратность!
Она взяла трубку и минуту-другую весело щебетала по-шведски. Затем распрощалась со своим собеседником в далекой Скандинавии и наставительно заметила Оксане:
— Не датчанин, а швед.
Колганов вопросительно на нее уставился.
— Шеф, это и есть наш второй вопрос, — весело заявила она. — С завтрашнего дня у вас масса неотложных встреч. Кроме того, вы большой друг и любитель мумми-троллей, радетель за детей и что-то еще, трогательное до крайности. Не говоря уже о том, что вы страстный поклонник Японии и знаток японской культуры.
Вот почему, дорогой шеф, вам нужно, чтобы ваши сотрудники работали как часы. Уж простите за банальность…
Глава 5
Высматривая старого друга на площади возле Михайловского собора, на золотые купола которого выходили окна их с Барчуком кабинета, Юрка Сахалтуев нервничал и переживал, узнает ли он Кащея после стольких лет разлуки. Небось, тот постарел, посолиднел, и теперь нелепой покажется старая студенческая кличка, прилипшая к Димке из-за отчаянной его худобы.
Год назад бравый капитан уже пережил подобный шок, отправившись на встречу выпускников. До этого все как-то не получалось: то дела, то еще более важные дела, то задержание, то неотложные дела, то в больнице валялся. Но тут его разыскали за неделю и строго напомнили, что грядет двадцатилетие окончания школы и родимый класс жаждет видеть Неуловимого Джо, то бишь его, Юрку, и никаких отмазок более не принимает.
И он пошел. Ух, какое это было разочарование — увидеть своих одноклассников через двадцать долгих лет. Мальчишки, уже не мальчишки конечно, а лысеющие дядьки с огромными «пивными» животами с каким-то даже снисходительным сожалением рассматривали его — поджарого, вихрастого, полунищего мента. Разговор не клеился, ибо одними воспоминаниями не отделаешься, а в настоящем никаких точек пересечения у Сахалтуева со старыми школьными приятелями не оказалось. Хуже того, по долгу службы он чаще всего сталкивался именно с такими, как они, — нагловатыми, богатыми, успевшими сделать состояние и карьеру в смутный период развала самого большого в мире государства, которое с кем хотело, с тем и граничило. Капитан милиции не мог похвастаться ни крутой иномаркой, ни навороченным мобильным телефоном, ни обставленной по последнему слову моды квартирой. Женой похвастаться тоже не мог ввиду полного отсутствия присутствия личной жизни. Юрке выше крыши хватило примера майора Барчука; он утверждал, что учится на чужих ошибках, а делать свои у него нет ни времени, ни сил.
Но еще хуже было встретить своих девчонок — красавиц, умниц, прелестниц. И самую лучшую, как когда-то казалось, самую шикарную — Лариску Черкашину, за один благосклонный взгляд которой шестнадцатилетний оболтус Юрка Сахалтуев был готов умереть.
Теперь, сидя в ресторане, который был ему, откровенно говоря, не по карману, и слушая истории, похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы, он все вглядывался в тяжелое, сильно накрашенное лицо полной, уверенной в себе, состоятельной, но недовольной жизнью женщины. Она мало смеялась, и возле рта ее пролегли глубокие морщины, а уголки пунцовых некогда губ скорбно опустились вниз. Сахалтуев помнил, как заразительно умела смеяться Лариска, и никак не мог заставить себя поверить в то, что это она.
Дама, сидящая напротив, курила сигареты одну за другой, говорила низким голосом и томно взглядывала на него, моргая приклеенными ресницами. И все это выглядело бы смешно, когда бы не было так грустно.
— И чего ты там потерял, в своей ментуре? — пьяно похлопывал его по спине Костик Катушкин — когда-то первый хулиган и заводила, а теперь солидный директор единственного банка в какой-то Тмутаракани и удачливый зять областного удельного князя. — Давай ко мне, начальником охраны! Хоть оденешься прилично, тачку купишь. А то что это за прикид? А часы, Юрик? С такими часами неприлично по городу ходить — бомжи засмеют.
И Лариска Черкашина одобрительно покивала головой, соглашаясь, что часы отвратительные.
Часы, кстати, были отцовские, командирские, с красной звездочкой и белой надписью, на кожаном потрепанном ремешке. Сахалтуев-старший подарил их Юрке дня за два до смерти, лежа пластом на продавленной кровати в переполненном онкологическом отделении. Он так исхудал, что снял часы с запястья не расстегивая. От него почти ничего не осталось, только огромные глаза сверкали на восковом прозрачном лице…