— Новая? — спросил он, когда она замолчала.
— Новехонькая! С иголочки, то есть — с клавишечки. Только что сама придумалась.
— Слушай, а может устроить тебе авторский вечер в каком-нибудь Доме учителя? Или в концертном зале? У тебя ведь наберется песенок на концерт?
— Да нет, не думаю.
* * *Она никогда не видела его таким рассерженным; да что там рассерженным — в безудержном гневе. Андрей побелел от злости и слова ронял сквозь сжатые зубы, так что выходило шипение потревоженного питона Каа; и девушка вполне понимала в этот миг, что чувствовали несчастные, обреченные бандерлоги. И не помогали испытанные прежде способы. Сколько Марина ни пыталась запереться в ванной, заливаясь слезами; сколько ни держалась демонстративно за виски и ни наливала трясущимися руками корвалол в хрустальный стаканчик; сколько ни падала в «полуобморочном» состоянии в кресло — Трояновский был неумолим.
Дверь в ванную комнату он просто вышиб, во что в прежней жизни, в которой еще не появилась эта стерва из коммуналки, Марина просто не поверила бы. А чтобы привести ее в себя, возлюбленный, ничтоже сумняшеся, выплеснул ей в лицо стакан холодной воды.
Внятных объяснений по поводу невесть откуда взявшихся снимков у девушки не находилось. И теперь у нее просто поджилки тряслись, а в голове носилась только одна безумная мысль: «Это все, это конец!»
— Что это за фотографии? — не унимался Андрей. — Ты мне можешь сказать? Кто их сделал? Кто тебя надоумил?
— Не кричи на меня, мне плохо, — дрожащим, жалобным голосом попросила Марина. — Мне очень плохо, у меня может начаться приступ.
— Дорогая, — на его лице появилась ледяная улыбка, — сейчас у меня начнется приступ, и тогда тебе действительно будет плохо. Немедленно отвечай! Откуда у тебя фотографии?
— Ну сама, сама сделала, — слабо отвечала девушка.
— Чем? — тут же уточнил Андрей, который никогда не упускал деталей и даже в самом сильном гневе мыслил четко и логично. — У тебя есть «Полароид»? Где он? Покажи его.
— А я… — пискнула Марина севшим от ужаса голосом. — А я его не покупала, — озаряясь удачной мыслью, — я его одолжила…
— У кого? — продолжался безжалостный допрос.
— У Наташи, — окончательно растерялась бедняга.
— Какой Наташи?! — взревел возлюбленный голосом раненого тигра. — Телефон! Быстро!
— Чей телефон?
Трояновский никогда еще не повышал на нее голос и даже при самых серьезных ссорах вел себя безупречно деликатно и корректно. А тут словно с цепи сорвался, и Марина не представляла, как себя вести. Одно она знала наверняка: правду ему нельзя рассказывать даже под пытками, иначе все для нее будет потеряно раз и навсегда.
— У этой Наташи должен быть телефон? Давай.
Вспомнив со страху, что лучшим способом защиты считается нападение, Марина сломя голову ринулась в свою первую и последнюю атаку:
— Зачем это? Нет у нее никакого телефона, не поставили еще, — и с плохо разыгранным возмущением прибавила: — Ты что, мне не веришь?! Ты будешь меня проверять?! Да это же унижение! Ты собираешься опозорить меня перед всеми знакомыми, чтобы завтра на меня все показывали пальцами и шептались, что мне не верят даже в такой мелочи?! Я что, воровка?!
— Не лучше! — рявкнул Трояновский. — Телефон!
— Не дам! — истерично выкрикнула девушка.
— И так все понятно, — неожиданно спокойно сказал Андрей. — Не то ее вообще нет в природе, твоей Наташи, не то она есть, но про фотоаппарат слыхом не слыхивала. Значит, так, дорогая, слушай меня внимательно. Я хочу знать, у кого ты брала фотоаппарат, когда и зачем. Как сделала снимки, когда вернула аппарат. Все ли это фотографии или есть что-то еще? Потому что теперь, Марина, я тебе не могу верить на слово. И неважно, ты ли сама за мной следила, или кто-то тебе это подсунул. Подумай, рассуди здраво, если сможешь, конечно. Если ты следила за мной — это противно, мерзко, но не так уж и страшно, если это ты из ревности. А вот если ты по чьему-то наущению так поступила, или, хуже того, снимки не твои, их тебе кто-то всунул и воспользовался… — Он сделал над собой форменное усилие, чтобы не высказать откровенно все, что думает о своей подруге. Отвернулся в раздражении. — Словом, дорогая, это очень плохо. И я должен знать правду.