ЧАСТЬ II ВОЗВРАЩЕНИЕ
Однажды отец послал его в поле за пропавшей овцой. Когда наступил полдень, он свернул с дороги, прилег в роще в проспал там пятьдесят семь лет. Проснувшись, он опять пустился за овцой в уверенности, что спал совсем недолго, но, не обнаружив ее, пришел в усадьбу и увидел, что все переменилось и хозяин здесь новый. Диоген Лаэртский Эпименид
Его приветствуют красавицыны взгляды, Но, холодно приняв привет ее очей, В лицо перчатку ей Он бросил и сказал: "Не требую награды!" Ф.Шиллер. Перчатка
Глава 1
Виновники переполоха находились меж тем в двух шагах - и на расстоянии, рассудку едва доступном!.. Незнакомые встревоженные птицы - туча птиц! Увидать их столько сразу можно было разве что где-нибудь на заполярных островах, до которых предприимчивое человечество XX столетия успело дотянуть свои цепкие руки. А пчелы! Прозрачные лопасти крылышек с трудом держали в воздухе эти мохнатые комья золота и меда... Пахло свежей травой и листвой, пахло водной прохладой и тиной, но царствовал над всеми запахами один: поднимаясь от самой земли сквозь пышные кроны деревьев к яркому небу, к солнцу - удивительно маленькому из-за непривычной прозрачности атмосферы, - все здесь пронизывал тончайший обольстительный аромат диких роз. Таким они увидели этот мир, который - это легко понять - вовсе не показался им чем-то обыденным и заурядным. - Если я сошла с ума, - сказала Марианна, - то очень хорошо, что вместе с тобой, а не с Арнумом Гентчером, вот был бы ужас-то, правда? - Для Гентчера, - ответил Рей.
***
В несчастье, постигшем главу оккультистов накануне вечером, повинен был г-н Аусель: это он внезапно помянул об услышанной в "Фазане" новости насчет того, будто д-ра Даугенталя разыскивают - и, возможно, теперь подслушивают - при помощи телепатических методов, так он выразился. - Биллендон подтвердил слух. - Ничего, коллеги, - сказал Даугенталь, - мы это экранируем! - Он помолчал. - А теперь рассказывайте по порядку! - Двенадцать лет назад, - начал г-н Аусель, - я получил от здешнего окружного нотариуса господина Когля письмо с приглашением прибыть по делу о каком-то забытом наследстве...
***
Минуем для краткости обстоятельства, известные уже читателю. Выяснилось к ним вдобавок лишь одно: после обеда па террасе во дворике ратуши г-н Аусель высказал-таки г-ну Коглю пожелание, утаенное от прочих: он просил права хотя бы заочно объясниться с таинственным Некто. К его удивлению, и это оказалось возможным! Вскоре он получил пришедшее на адрес своей канцелярии письмо, которому суждено было изменить все существование, а под конец даже личность ректора модного колледжа.
***
"Господин Аусель, очень может быть, что, узнав мою историю, Вы попросту перестанете мне доверять вообще и усомнитесь даже в несомненном в деловой стороне нашей затеи. Происшедшее со мною слишком невероятно, я долго думал, что подобного приключения не доводилось переживать никому, но, видимо, заблуждался. Тем не менее я готов исполнить Вашу просьбу, отнеситесь к рассказанному как Вам будет угодно. Итак, когда-то очень давно, не спрашивайте, когда именно, в дальнем углу Ноодортского округа поселилась, ради тамошнего климата, одна молодая семья, а друг этой семьи получил приглашение приехать в гости. Я вижу его сейчас перед собою, этого тоношу: его бородку, модного тогда фасона, и глаза, совершенно щенячьи из-за выражения веселого любопытства. Он не знает своего будущего, мне оно известно: это мое прошлое. Невозможно поверить, общего у нас - всего лишь те шрамы от царапин, которые он нажил в детстве и следы которых я по сей день ношу на увядшей морщинистой коже. Но этим молодым человеком, г-н Аусель, был я! Ранним утром сошел я, с поезда из трех влекомых паровозиком вагонов на платформу в Ноодорте. Вокзал вы знаете, он не переменился. Никем, к своему удивлению, не встреченный, я решился нанять экипаж. Возница долго не мог взять в толк, куда ехать, он говорил, что городка такого не знает, а название его заимствовано из бабушкиных сказок. Поладив на посуле хороших чаевых, пустились все-таки в путь. Несколько часов ушло на блуждания по проселочным дорогам, на споры и вздоры, но я твердо держался указанных в письме примет, и, к великому удивлению возницы, мы очутились, наконец, в виду городка, где сразу распрощались. Возница уехал, что-то бормоча, я вскинул дорожный мешок на плечо и пошел, разглядывая улицы и переулки, упиравшиеся в остатки крепостных стен. Густой лес подступал со всех сторон к городку, тесня запущенные огороды. В главных подробностях сей пейзаж Вам знаком, не так ли, г-н Аусель? День был будний, поэтому никто не попался навстречу, тем не менее я без всякого труда нашел и улицу, и дом, стоящий в глубине двора, отворил калитку, постучался. Никто не отвечал, я вспомнил, что служанка глуховата. Дверь оказалась незаперта, и я без дальнейших церемоний вошел. Крича: "Эй, хозяева! Эй, лежебоки, сюда!" - стоял я в обширной прихожей под широкой дубовой лестницей. И опять не отозвался никто. Что это означает, я понял, увидав на лакированном китайском столике возле очага распечатанную телеграмму. Телеграфист отправил гостя другим поездом! Сейчас меня встречают на вокзале, служанка же, как всегда, отлучилась к соседям. Я не был огорчен, ничуть: из моего появления получался полновесный сюрприз. Без стеснения пообедав чем бог послал и поблагодарив служанку заглазно за ее труды, поскольку ожидание затянулось, не найдя другого занятия, вознамерился пока осмотреть дом, который мне казался любопытен. Низкая дверь вела в обширную залу, служившую, по-видимому, гостиной. Крыша у нее была стеклянная, свет падал поэтому сверху, отражаясь в огромном сверкающем зеркале. Обтянутые штофом стены и новая мебель показывали, что мои друзья приложили немало трудов для создания привычной им обстановки и, стало быть, уберутся не скоро; это меня, правду сказать, огорчило. В дальнем конце залы, в глубине какой-то арки, я увидел еще одну дверь, открытую прямо в лес. Аромат диких роз втекал в дом, деревья касались его ветвями, куковала вдалеке кукушка. Соблазн прогуляться в чудном этом лесу возник неодолимый ад, и где была причина ему противиться? Помню, что, стоя уже на пороге, я, как в детстве, спросил: - Кукушка-кукушка, сколько лет мне жить?, Кукушка умолкла, словно поперхнувшись. - Эх ты, лгунья! - сказал я на это. Пристыженная, она принялась тогда куковать без умолку, суля века: надоело считать. - Довольно уж, хватит! - сказал я, засмеявшись. И кукушка послушно умолкла!.. По едва заметной тропинке я ушел навстречу самому необычайному приключению и его еще более необычайным последствиям, ушел, так и не увидев дома, где не суждено мне было гостить, чтобы вернуться странным образом в мир, мной навеки утерянный и навеки меня утерявший, стать загадкой без разгадки, всем и ничем, исчезнуть - не исчезая, бесследно, беспамятно, немо. Вы первый, кто узнает, что когда произошло во время прогулки, которая до сего дня не окончена. Странен был этот лес. Ни одно насекомое не жужжало, ни одна травинка не шевелилась в неподвижном воздухе, деревья стояли, будто каменные. Текуч был один аромат диких роз, никогда я не видывал их в подобном изобилии! Взглянув на небо, я понял причину необыкновенной тишины: готовилась буря. Там, наверху, она уже бушевала, тяжелые тучи стремительно неслись со всех сторон в каком-то вихре, обнимающем целиком горизонт. К счастью, как мне казалось, я не отошел слишком далеко от дома. Я сразу повернул назад. Солнце продолжало мне светить, даже когда тучи сшиблись в середине неба: последний луч опирался в землю, как световая колонна. Может быть, это он и ввел меня в обман. Я не боялся заблудиться; чувство направления было у меня как у почтового голубя, и дорога казалась знакомой: снова перешел я по камушкам речку с тихой, почти стояч чей водой, покрытой листьями и цветами водяных лилий, поднялся по склону холма. Но там, где ожидал увидеть дом, нашел лишь невысокий покрытый травою бугор между деревьями! И пятнышко солнечного света, трепеща, выхватывало из грозовой мглы то покосившуюся изгородь, то в глубине маленького садика, у самого подножья бугра, ветхий сарай, служивший, вероятно, для хранения садового инструмента. У меня не было выбора: ливень уже начался, капли, шипя, колотились в листве. Я вбежал в садик, где, можно сказав, еще стоял белый день, и кинулся скорее под Крышу, успев только заметить, что сад давно заброшен, зарос весь сорной травой и никто не сбирает плодов. Много раз я возвращался туда мысленно, гадая, что это был за сад, потому что мне не довелось увидеть его снова. В сарае было покуда еще тепло и сухо. Можно было даже не без удобства прилечь и любоваться грозою через открытую дверь. Я наклонился, чтобы придвинуть и разровнять охапку сена, чем был сам удивлен: откуда ж мне известно, что оно здесь имеется? Впрочем, может быть, дело тут в его запахе. Я опоздал в последний раз взглянуть на солнце. Кровавый просвет в тучах сомкнулся. Тьму взрезала молния, отпечатав в глазах ландшафт, который вдруг показался мне давно, очень давно знакомым. Но откуда? Разумеется, я мог побывать тут когда-нибудь в детстве и забыть об этом. Но воспоминание было свежо. Совсем недавно видел я и этот сад, как, впрочем, и реку, и лес, в воспоминании также озаренный молнией! И этот сарай, и сено "Должна быть, еще... - продолжал я напряженно вспоминать, лестница! Каменная лестница!" Тут я рассмеялся несколько принужденно. Да, я видел все это, и видел недавно: во сне! Сходство было, во всяком случае, поразительное. Занятный был сон: лестница вела в подвал, где находились странные предметы. Но очутиться снова - и наяву - в таком месте - это, знаете ли, способно привести человека в замешательство. Я искал объяснений, а ливень между тем усиливался. Худая крыша потекла, я начал искать местечка посуше. Ливень превратился в настоящий водопад, прогибавший ветхие доски кровли. Забурлило и под ногами. Стоя по щиколотку в воде, я слышал, как поток уносит сено и щепки. "Ну и пристанище!" - подумал я. Впрочем, для этой погоды годился бы разве ковчег. Положение становилось опасным. Даже сквозь гром было слышно, как по-мышиному повизгивают гвозди: сарай шатало, словно худую клячу. Следовало уйти, пока он не рухнул. "Найти бы этот подвал, как во сне!" - подумалось мне невольно. Я и на миг не принял мысли этой всерьез. Но, оглянувшись, при свете молнии увидел то, что нашел бы сразу, кабы искал. В каменном уступе, на который опиралась жалкая кровать, была дверца без ручки, отворявшаяся внутрь, я толкнул ее и вошел, сам не зная, как догадался - это сделать возможно, сон продолжал руководить мною я наяву. За высоким порогом виден был ряд ступенек, высеченных в камне, вели они вниз, под своды подвала, где светила оплывшая свеча на грубом, едва оструганном столе. Возле свечи стоял старенький школьный глобус, а перед ним в деревянном кресле сидел какой-то старик С белой бородою во всю грудь. Я поздоровался с ним, он ответил движением бровей, что скрывали глаза. Но не произнес ни слова. - Погода собачья, - сказал я, не закрывая двери, чтобы непрерывающийся за спиною гром объяснил ему мое положение. - Вы слышите? - Слышу, - проговорил он, наконец, как-то неумело, словно бы позабыв, как это делается. - Что ж, вы готовы остаться здесь? - Если позволите, - сказал я. - Превосходно, - сказал он, - а я готов зато уйти. - В такую-то грозу?. - Мне это нравится. - Что ж, дело ваше? Я принимал его за сторожа или садовника. Зачем его и сдерживать, коли он так стремится убраться? Здесь, может быть, нередки грозы, он привык, а то еще шашни завел где-нибудь в деревне по соседству, старый хрыч! Общество малоприятное, да и кресло тут только одно... - Помните: таково было собственное ваше желание, - сказал своим деревянным голосом старик, направляясь к лестнице. Не понравился мне его тон: то ли намек, то ли даже угроза, я не успел этого понять. Неуклюже, как будто стреноженный, поднимался он по ступенькам и вдруг возле самой двери, которая оставалась по-прежнему отворенной, что-то замычал себе под нос по привычке одиноких людей, перед самим собою не стесняющихся. Кажется, я различил мелодию, мне была знакома эта старинная песенка, и сразу показалась знакомою и фигура, и вся повадка этого старика. - Послушайте! Кто вы, как ваше имя? - закричал я снизу, сильно почему-то встревоженный. Но он только рукой махнул, не то прощаясь, не то показывая, что не желает отвечать. Рука была желтая, сухая, бессильная - рука монаха или кабинетного ученого. И дверь захлопнулась за ним с нежданным долгим звоном, низким, басовитым. Громовые раскаты сразу перестали быть слышны. Оборвалась и мелодия. "Это новый сон - продолжение старого, - думал я, - или старого не было вовсе: снится, будто он приснился!" Доказательством реальности было лишь промокшее до нитки платье, но присниться ведь могло и это, и охвативший меня озноб, от которого зубы стучали, хотя в подвале было тепло и сухо, а в кресле уютно. Я чувствовал, что попался в какую-то ловушку, последние слова старика содержали на нее намек. Но кто помешает мне вырваться? Дождь не остановил старика, не остановит и меня! Обогреться и обсушиться я смогу в доме друзей. На волю, скорее на волю, ни за что не останусь здесь, где так давя г уходящие во мрак своды, бог уж с нею, с грозой. Литой позеленевшей бронзы дверь скупо отражала свечное пламя. И на ней, как снаружи, не было ручки. Отворялась же она, как Вы помните, внутрь. Охвативший меня приступ паники все-таки был непонятен. Что из того, что ручка отсутствует? Должен быть способ отворять эту дверь изнутри, он будет найден, он, разумеется, прост! Поднявшись по ступенькам, я убедился, однако, что дверь была пригнана к своему месту без всякого зазора. Не удавалось обнаружить и малейшей щелки, пальцы нащупывали только литой орнамент, струившийся вдоль краев Возможно, это были письмена, которых никто так и не сумел прочесть, возможно, в них заключена разгадка, я этого не знаю... Я извлек из портмоне пилку для ногтей - мы ведь, г-н Аусель, были в свою пору щеголями! - но ее острому кончику тоже оказалось решительно некуда проникнуть. Озноб миновал, меня теперь кинуло в жар. Должна, должна эта дверь открываться, иначе как бы мог входить и выходить сам старик, здесь обитавший? Почему он не сказал, как это делается? Не тут ли смысл его последние странных слов? Существует какой-то секрет, скрытая пружина или рычаг, надо только найти! Я снова ощупывал пальцами линии литого узора, принялся затем за стены, за порог - в надежде найти выступ или торчащий гвоздь, который довольно будет нажать или повернуть шляпку, чтобы дверь сама собою распахнулась. Ничего не нашлось. Тогда я ударил по двери, легонько, потом сильнее и еще сильнее. Бронза не загудела, дверь не шелохнулась, будто впаянная в стену. Не попытаться ли выкрошить камень, хоть с краешку, чтобы втиснулась пилка? Проба отняла немало времени. Камень не поддавался, мне не удалось добыть его и крошки, самомалейшей пылинки! И еще странность: я не слыхал звуков собственной работы - скрежета металла о камень, будто пилка и вовсе не касалась его, несмотря на тяжкие мои усилия. Подобное бывает только во сне, однако я страшился и думать о снах. Слепая ярость мало-помалу охватывала меня. Я принялся колотить чем попало: и кулаком, и пилкой, зажатой в другом кулаке, она разломилась, поранив руку, и это, наконец, отрезвило меня. Шатаясь, бледный, с прилипшими ко лбу волосами - таким я видел себя как бы со стороны, я побрел снова вниз по ступенькам и рухнул в кресло без сил. Оставалась надежда, что вернется ушедший старик или кто-нибудь другой забредет в этот сад, что менее вероятно... Но вернется ли старик сегодня? Он может не вернуться и завтра, а уж свеча догорает! Что, если он вернется лишь через несколько дней? Или не вернется никогда? Вдруг и он чужой в этом саду: сад, боже мой, так запущен!.. А если он умер в дороге: ведь такая была непогода! Или, вернувшись, преспокойно оставит дверь закрытой: ему просто ничего тут не понадобится, а из-за тяжелой двери не слыхать ни единого звука! Но надо стучаться, стучаться!.. Встать я был не в силах. Да и мог ли старик воротиться так скоро! В голове словно жужжал весь разговор с ним, от слова до слова. Я пытался отогнать воспоминание и снова к нему возвращался, размышляя, нет ли в нем иного, не очевидного смысла? Желание старика уйти: разве не мог он уйти прежде, сам, по собственной охоте? Сказка про перевозчика невольно взбредала на ум, про перевозчика, который уступил свое весло пассажиру, и тот остался прикованным к этому веслу, пока не освободился от него подобным же образом. Кто этот старик: посетитель или хозяин, либо его служащий? И что здесь: жилище, сторожка? Более похоже на последнее. Нет ни постели, ни кухни. С ужасающей ясностью припомнилась истинная причина паники: в том злополучном сне я осужден был на вечное заточение! Вечное, г-н Аусель! Сердце мое сжалось в комок. Но разум отказался принять столь нелепую возможность. Старик, если он тоже был здесь заточен, попросту умер бы с голоду. Однако ведь я и того не знаю, долго ли он дожидался спасения, сколько свечей успело Догореть. У меня была только одна, сгоревшая наполовину! Так что еще было в том сне? Какие-то люди, веселье и розовые лепестки. Тихая музыка, долгий полет. Или это был другой уже сон? Облокотившись о стол, я обхватил голову руками и принуждал себя вспоминать, надеясь найти разгадку в вещем сновидении. Но мысли опять не желали подчиняться, совершали бег свой собственным тайным путем, не помню их. Р глазах все поплыло, я полагал, от усталости. Над столом парил огромный окутанный туманом шар! Да, г-н Аусель! И в первую минуту я подумал, что разволновался чрезмерно, что это кружится голова, а оттого туманятся глаза. Я приступаю к главной части моего рассказа, когда мое расставание с самим собою начиналось. Немногие становятся чужды себе, своей молодости до такой степени, хотя судьба моя, делается мне понятно, не явилась единственным исключением. К несчастью, догадка о других подобных судьбах возникла слишком поздно, когда у меня осталась только та забота, которую я буду просить Вас со мною разделить. Эти рассуждения вам не будут понятны, я же не могу, к сожалению, сказать большего. Он чужой мне теперь, этот попавшийся в ловушку мальчик Но все-таки я когда-то был им, и дряхлое сердце мое щемит от последнего расставания. Довольно об этом. Перейдемте к делу. Я откидывался в кресле - и туман исчезал, шар уменьшался в размерах, пока я не увидел вновь перед собою, со вздохом облегчения, обыкновенный старенький школьный глобус, насаженный на косую ось, уве