колонна. Может быть, это он и ввел меня в обман. Я не боялся заблудиться; чувство направления было у меня как у почтового голубя, и дорога казалась знакомой: снова перешел я по камушкам речку с тихой, почти стояч чей водой, покрытой листьями и цветами водяных лилий, поднялся по склону холма. Но там, где ожидал увидеть дом, нашел лишь невысокий покрытый травою бугор между деревьями! И пятнышко солнечного света, трепеща, выхватывало из грозовой мглы то покосившуюся изгородь, то в глубине маленького садика, у самого подножья бугра, ветхий сарай, служивший, вероятно, для хранения садового инструмента. У меня не было выбора: ливень уже начался, капли, шипя, колотились в листве. Я вбежал в садик, где, можно сказав, еще стоял белый день, и кинулся скорее под Крышу, успев только заметить, что сад давно заброшен, зарос весь сорной травой и никто не сбирает плодов. Много раз я возвращался туда мысленно, гадая, что это был за сад, потому что мне не довелось увидеть его снова. В сарае было покуда еще тепло и сухо. Можно было даже не без удобства прилечь и любоваться грозою через открытую дверь. Я наклонился, чтобы придвинуть и разровнять охапку сена, чем был сам удивлен: откуда ж мне известно, что оно здесь имеется? Впрочем, может быть, дело тут в его запахе. Я опоздал в последний раз взглянуть на солнце. Кровавый просвет в тучах сомкнулся. Тьму взрезала молния, отпечатав в глазах ландшафт, который вдруг показался мне давно, очень давно знакомым. Но откуда? Разумеется, я мог побывать тут когда-нибудь в детстве и забыть об этом. Но воспоминание было свежо. Совсем недавно видел я и этот сад, как, впрочем, и реку, и лес, в воспоминании также озаренный молнией! И этот сарай, и сено "Должна быть, еще... - продолжал я напряженно вспоминать, лестница! Каменная лестница!" Тут я рассмеялся несколько принужденно. Да, я видел все это, и видел недавно: во сне! Сходство было, во всяком случае, поразительное. Занятный был сон: лестница вела в подвал, где находились странные предметы. Но очутиться снова - и наяву - в таком месте - это, знаете ли, способно привести человека в замешательство. Я искал объяснений, а ливень между тем усиливался. Худая крыша потекла, я начал искать местечка посуше. Ливень превратился в настоящий водопад, прогибавший ветхие доски кровли. Забурлило и под ногами. Стоя по щиколотку в воде, я слышал, как поток уносит сено и щепки. "Ну и пристанище!" - подумал я. Впрочем, для этой погоды годился бы разве ковчег. Положение становилось опасным. Даже сквозь гром было слышно, как по-мышиному повизгивают гвозди: сарай шатало, словно худую клячу. Следовало уйти, пока он не рухнул. "Найти бы этот подвал, как во сне!" - подумалось мне невольно. Я и на миг не принял мысли этой всерьез. Но, оглянувшись, при свете молнии увидел то, что нашел бы сразу, кабы искал. В каменном уступе, на который опиралась жалкая кровать, была дверца без ручки, отворявшаяся внутрь, я толкнул ее и вошел, сам не зная, как догадался - это сделать возможно, сон продолжал руководить мною я наяву. За высоким порогом виден был ряд ступенек, высеченных в камне, вели они вниз, под своды подвала, где светила оплывшая свеча на грубом, едва оструганном столе. Возле свечи стоял старенький школьный глобус, а перед ним в деревянном кресле сидел какой-то старик С белой бородою во всю грудь. Я поздоровался с ним, он ответил движением бровей, что скрывали глаза. Но не произнес ни слова. - Погода собачья, - сказал я, не закрывая двери, чтобы непрерывающийся за спиною гром объяснил ему мое положение. - Вы слышите? - Слышу, - проговорил он, наконец, как-то неумело, словно бы позабыв, как это делается. - Что ж, вы готовы остаться здесь? - Если позволите, - сказал я. - Превосходно, - сказал он, - а я готов зато уйти. - В такую-то грозу?. - Мне это нравится. - Что ж, дело ваше? Я принимал его за сторожа или садовника. Зачем его и сдерживать, коли он так стремится убраться? Здесь, может быть, нередки грозы, он привык, а то еще шашни завел где-нибудь в деревне по соседству, старый хрыч! Общество малоприятное, да и кресло тут только одно... - Помните: таково было собственное ваше желание, - сказал своим деревянным голосом старик, направляясь к лестнице. Не понравился мне его тон: то ли намек, то ли даже угроза, я не успел этого понять. Неуклюже, как будто стреноженный, поднимался он по ступенькам и вдруг возле самой двери, которая оставалась по-прежнему отворенной, что-то замычал себе под нос по привычке одиноких людей, перед самим собою не стесняющихся. Кажется, я различил мелодию, мне была знакома эта старинная песенка, и сразу показалась знакомою и фигура, и вся повадка этого старика. - Послушайте! Кто вы, как ваше имя? - закричал я снизу, сильно почему-то встревоженный. Но он только рукой махнул, не то прощаясь, не то показывая, что не желает отвечать. Рука была желтая, сухая, бессильная - рука монаха или кабинетного ученого. И дверь захлопнулась за ним с нежданным долгим звоном, низким, басовитым. Громовые раскаты сразу перестали быть слышны. Оборвалась и мелодия. "Это новый сон - продолжение старого, - думал я, - или старого не было вовсе: снится, будто он приснился!" Доказательством реальности было лишь промокшее до нитки платье, но присниться ведь могло и это, и охвативший меня озноб, от которого зубы стучали, хотя в подвале было тепло и сухо, а в кресле уютно. Я чувствовал, что попался в какую-то ловушку, последние слова старика содержали на нее намек. Но кто помешает мне вырваться? Дождь не остановил старика, не остановит и меня! Обогреться и обсушиться я смогу в доме друзей. На волю, скорее на волю, ни за что не останусь здесь, где так давя г уходящие во мрак своды, бог уж с нею, с грозой. Литой позеленевшей бронзы дверь скупо отражала свечное пламя. И на ней, как снаружи, не было ручки. Отворялась же она, как Вы помните, внутрь. Охвативший меня приступ паники все-таки был непонятен. Что из того, что ручка отсутствует? Должен быть способ отворять эту дверь изнутри, он будет найден, он, разумеется, прост! Поднявшись по ступенькам, я убедился, однако, что дверь была пригнана к своему месту без всякого зазора. Не удавалось обнаружить и малейшей щелки, пальцы нащупывали только литой орнамент, струившийся вдоль краев Возможно, это были письмена, которых никто так и не сумел прочесть, возможно, в них заключена разгадка, я этого не знаю... Я извлек из портмоне пилку для ногтей - мы ведь, г-н Аусель, были в свою пору щеголями! - но ее острому кончику тоже оказалось решительно некуда проникнуть. Озноб миновал, меня теперь кинуло в жар. Должна, должна эта дверь открываться, иначе как бы мог входить и выходить сам старик, здесь обитавший? Почему он не сказал, как это делается? Не тут ли смысл его последние странных слов? Существует какой-то секрет, скрытая пружина или рычаг, надо только найти! Я снова ощупывал пальцами линии литого узора, принялся затем за стены, за порог - в надежде найти выступ или торчащий гвоздь, который довольно будет нажать или повернуть шляпку, чтобы дверь сама собою распахнулась. Ничего не нашлось. Тогда я ударил по двери, легонько, потом сильнее и еще сильнее. Бронза не загудела, дверь не шелохнулась, будто впаянная в стену. Не попытаться ли выкрошить камень, хоть с краешку, чтобы втиснулась пилка? Проба отняла немало времени. Камень не поддавался, мне не удалось добыть его и крошки, самомалейшей пылинки! И еще странность: я не слыхал звуков собственной работы - скрежета металла о камень, будто пилка и вовсе не касалась его, несмотря на тяжкие мои усилия. Подобное бывает только во сне, однако я страшился и думать о снах. Слепая ярость мало-помалу охватывала меня. Я принялся колотить чем попало: и кулаком, и пилкой, зажатой в другом кулаке, она разломилась, поранив руку, и это, наконец, отрезвило меня. Шатаясь, бледный, с прилипшими ко лбу волосами - таким я видел себя как бы со стороны, я побрел снова вниз по ступенькам и рухнул в кресло без сил. Оставалась надежда, что вернется ушедший старик или кто-нибудь другой забредет в этот сад, что менее вероятно... Но вернется ли старик сегодня? Он может не вернуться и завтра, а уж свеча догорает! Что, если он вернется лишь через несколько дней? Или не вернется никогда? Вдруг и он чужой в этом саду: сад, боже мой, так запущен!.. А если он умер в дороге: ведь такая была непогода! Или, вернувшись, преспокойно оставит дверь закрытой: ему просто ничего тут не понадобится, а из-за тяжелой двери не слыхать ни единого звука! Но надо стучаться, стучаться!.. Встать я был не в силах. Да и мог ли старик воротиться так скоро! В голове словно жужжал весь разговор с ним, от слова до слова. Я пытался отогнать воспоминание и снова к нему возвращался, размышляя, нет ли в нем иного, не очевидного смысла? Желание старика уйти: разве не мог он уйти прежде, сам, по собственной охоте? Сказка про перевозчика невольно взбредала на ум, про перевозчика, который уступил свое весло пассажиру, и тот остался прикованным к этому веслу, пока не освободился от него подобным же образом. Кто этот старик: посетитель или хозяин, либо его служащий? И что здесь: жилище, сторожка? Более похоже на последнее. Нет ни постели, ни кухни. С ужасающей ясностью припомнилась истинная причина паники: в том злополучном сне я осужден был на вечное заточение! Вечное, г-н Аусель! Сердце мое сжалось в комок. Но разум отказался принять столь нелепую возможность. Старик, если он тоже был здесь заточен, попросту умер бы с голоду. Однако ведь я и того не знаю, долго ли он дожидался спасения, сколько свечей успело Догореть. У меня была только одна, сгоревшая наполовину! Так что еще было в том сне? Какие-то люди, веселье и розовые лепестки. Тихая музыка, долгий полет. Или это был другой уже сон? Облокотившись о стол, я обхватил голову руками и принуждал себя вспоминать, надеясь найти разгадку в вещем сновидении. Но мысли опять не желали подчиняться, совершали бег свой собственным тайным путем, не помню их. Р глазах все поплыло, я полагал, от усталости. Над столом парил огромный окутанный туманом шар! Да, г-н Аусель! И в первую минуту я подумал, что разволновался чрезмерно, что это кружится голова, а оттого туманятся глаза. Я приступаю к главной части моего рассказа, когда мое расставание с самим собою начиналось. Немногие становятся чужды себе, своей молодости до такой степени, хотя судьба моя, делается мне понятно, не явилась единственным исключением. К несчастью, догадка о других подобных судьбах возникла слишком поздно, когда у меня осталась только та забота, которую я буду просить Вас со мною разделить. Эти рассуждения вам не будут понятны, я же не могу, к сожалению, сказать большего. Он чужой мне теперь, этот попавшийся в ловушку мальчик Но все-таки я когда-то был им, и дряхлое сердце мое щемит от последнего расставания. Довольно об этом. Перейдемте к делу. Я откидывался в кресле - и туман исчезал, шар уменьшался в размерах, пока я не увидел вновь перед собою, со вздохом облегчения, обыкновенный старенький школьный глобус, насаженный на косую ось, увенчанную медной шишечкой. Того, что я знал о разнообразии оптических иллюзий, казалось довольно для понимания происшедшего. Не стоило беспокоиться. Однако, минуту спустя, я заметил, что разрисованный картонный шарик, с которого я не сводил глаз, еле заметно вращается! Конечно, я мог машинально крутнуть его перед тем и этого не запомнить. Я и не думал усматривать новую загадку в этом жалком учебном пособии, вертится - и пускай себе вертится, пускай движутся размалеванные контуры материков и океанов, с одного боку глобуса освещенные ровным пламенем свечи, с другого скрытые тенью - имитация дня и ночи, урок географии, предмета, по которому я без того достаточно успевал в свои школьные годы. Тихое вращение не замедлялось, не желая останавливаться, хотя пора бы! Я снова приблизился к шарику, на сей раз не торопясь. Он медленно рос в глазах, пока я к нему наклонялся, но линии теряли ясность: появлялся облачный покров, укрывавший обширные области. Еще ближе - и он становился размытым, на теневой стороне замерцали огни, на освещенной поверхности морей я увидел корабли, они казались неподвижны; приблизившись еще, я уловил и движение, оно сделалось стремительным, когда я вздумал разглядеть одно суденышко вблизи. Океан бушевал подо мной, я валился в него с высоты, какая-то игла едва не воткнулась мне в глаз, это был громоотвод на верхушке мачты! Я едва уклонился, пролетел над кормою судна, скользящего с гребня волны, брызги пены осыпали мне лицо. Я слышал запах моря и мог очутиться в волнах, когда догадался откинуться назад в своем кресле. Иллюзия пропала, но я не мог ошибаться: я видел хлопочущих на палубе людей, слышал их голоса и готов был поручиться, что это не какие-нибудь модели, нет! Самый подлинный земной шар вращался в дымке облаков над грубым дощатым столом. "Не может быть, - устало думал я. - Все равно это копия, макет, страшная, одним словом, игрушка. - Но притом сознавал, что напрасно пытаюсь оградиться от очевидности - И кукла ведь похожа на человека, а уж игрушечная железная дорога уступает настоящей только размерами, - так продолжал я себя уговаривать. - Кто-то приходит в назначенный час заводить механизм, а если забудет свою обязанность, оно портится, пылится, ржавеет, замирают все фигурки, становится нужен ремонт или хоть смазка!" Я слегка повеселел и задумал поставить небольшой опыт. Через мгновение я увидел железнодорожный вокзал в Ноодорте. Поезд, означенный в телеграмме, тронулся как раз в обратный путь. Друзья мои, обманутые и огорченные, садились в коляску. - Не печальтесь, - шепнул им я, - забудьте обо мне! Стыдно и по сей день, г-н Аусель... Было не до них, ни до кого! Мысли мчались бешено. Никто не уверил бы меня, что я видел перед собою заводные макеты моего друга и его молоденькой жены, они сыграли свою роль, и довольно хотелось, чтобы они вправду обо мне позабыли, я вовсе не намеревался вернуться к ним в дом, другими были теперь мои планы! Я, с детства почитатель Стивенсона и Дефо, мог предпринять любое путешествие, чему прежде мешала стесненность в средствах, осуществить затею, какую угодно смелую, проникнуть и туда, куда не в силах был никто пробраться. И оба полюса, н Лхасса сделались не менее доступны, чем какая-нибудь Флоренция! Любая голова способна вскружиться от этого, я же, г-н Аусель, был молод, я так далек был от того, чтоб прозревать, сколь судьба обычная завидна... И все-таки я вскоре передумал. Простое благоразумие подсказывало предпринять первую высадку здесь, вблизи Ноодорта, где у меня есть приют, где я смогу, выйдя из дома друзей, вновь найти путь к этому дивному глобусу и владеть им в глубокой тайне. Помимо того, следовало позаботиться и о способах возвращения из более далеких путешествий. Одна осведомленность о мировых делах, никому в такой степени не доступная, поможет заработать кучу денег, хотя бы посредством игры на бирже, все мое будущее делается обеспеченным при помощи этой славной игрушки! Я избрал подходящее место, приблизился к Земле вплотную и прямо из своего деревянного кресла мягко опустился ногами в траву нежно-зеленой лужайки. Приключение окончилось! Стол, свеча и глобус - все исчезло. Вместо темных сводов над головою простиралось небо, грело солнышко. Я поспешил к дороге. И поспел вовремя: коляска катилась навстречу. Милые лица друзей обернулись на оклик, но никто не отозвался на мои слова. Честное слово они только удивились ненужной дорожной встрече, не знали, кто этот прохожий и с чего ему вздумалось их окликать. Они не узнавали меня! Потрясенный, я долго смотрел им вслед. Неужели не скольких слов, нечаянно сказанных, было довольно для та кого, хоть и не слишком приятного, но без спору, чудодейственного результата? Разумеется, я был уязвлен, потому что любил их, понимал, что виноват сам, но, сделанного не воротишь, думал больше о том, что не оценил, как видно, полученного подарка. Надо поспешить, чтоб никто не опередил, не нашел прежде меня дороги к моему глобусу! О старике - его владельце или распорядителе - я уж и думать забыл! Попытка снова взять экипаж на привокзальной площади окончилась глупейшим образом из-за моего знакомого возницы, только что возвратившегося. Завидев меня вновь перед собою, он в изумлении вытаращил глаза, на предложение повторить поездку отвечал тем, что хлестнул свою лошадь да крикнул что-то на местном диалекте своим ждущим седоков сотоварищам, промчавшись мимо них. Слов его я не понял, но последствием их было то, что ни один везти меня не согласился, я видел, как иные украдкой осенили себя крестом. Возможно, тогда в этой местности были живы еще предания, позднее утерянные, мне было все недосуг это выяснить. Не добившись ни от кого толку, я решился отправиться пешком, но хотя знал дорогу, умудрился снова заблудиться посреди какого-то нескончаемого пустыря. Кое-как, уже глубокой ночью сумел добраться к себе домой, улегся в собственную постель, преотлично выспался, а проснувшись, обнаружил себя, сидящим все в том же деревянном кресле перед столом, на котором горела все та же свеча и медленно вращался мой глобус!.. Я думаю с тех пор, г-н Аусель, что было бы, если бы я сам не хотел сюда вернуться? Имелся ли шанс получить вновь свободу, или я был обречен с самого начала, может быть, еще прежде своей поездки, может быть, еще от рождения? Не знаю, не знаю, не знаю! Замешательство мое продолжалось недолго. Я тут же отправился улаживать всяческие личные свои дела и прожил день самым обыкновенным образом, видя вокруг знакомые лица; во мне тоже никто не увидел никаких перемен, не удивились даже скорому приезду. И опять я вечером улегся в постель, а утром проснулся в кресле. Позднее оказалось, что довольно лишь глубоко задуматься, позабыв об окружающем, чтобы здесь очутиться, довольно и попросту этого пожелать, причем ни одна живая душа не замечала подобных отлучек. Смешно, г-н Аусель, вспоминать, как пьянила меня мысль: передо мною весь мир, и я - его владелец! Описание моих занятий и приключений потребовало бы множества толстых томов. Появиться когда угодно и где угодно, поступить как угодно и направить ход событий любым угодным мне образом - да, все это я мог, и я, к стыду своему, действовал вовсю!.. Не скорой обнаружил, как скован последствиями собственных действий, вернее сказать; желаний, ибо пожелать и означало действовать. Сколь страшно оружие мысли, каким Мы без разбору пользуемся, и в повседневности, когда, для осуществления требуются руки, орудия, труд, но еще страшнее, когда видишь, что мысль осуществляется непосредственно, незамедлительна! Начинаешь понимать, что думать - это искусство, которым мы не умеем владеть, не желаем учиться, и в том повинны. Да, могущество мое было велико, да, мне довольно было пожелать, чтобы дело исполнилось! Но я был обязан принять все, что из этого проистекало, и ничего не мог повернуть вспять, ничего исправить, последствия были подчинены уже законам несокрушимым и ничему другому не подвластным законам мысли! Ей же можно было противопоставить лишь другую мысль, но она влекла свои неумолимые следствия, люди и обстоятельства вступали в борьбу, которой я мало чем мог помочь: все действовали ведь, по моей воле. - Приведу пример, какого менее других стыжусь: я искал встреч с моими прежними друзьями из Ноодортской округи, добиваясь, чтобы они вспомнили меня, узнали, но не имел никакого успеха, я был для них новым знакомым, вполне безразличным. Мне желалось блага для человечества, было бы мудро пожелать этого и устраниться, нынче бы я так именно и поступил. Однако в те далекие дни я, нашпигованный теориями, воображал, будто бы знаю точно, в чем благо это заключается, и всячески его добивался. Описание моих похождений составляет целые тома новейшей истории - позор, который я унесу и в могилу. Я не хотел худого, поверьте мне, ради бога. Но во всем том худом, что свершилось, повинен. Как гнусно окончились бесчисленные предприятия, затеянные с наилучшими намерениями! Это, к сожалению, не все. При своем небывалом могуществе, я ощущал и сопротивление - не со стороны каких-то отдельных лиц. Иногда я начинал поневоле ненавидеть человечество за его тупость и косность, за то, что оно непрерывно чинит помехи собственному благу, и эта ненависть приносила злые плоды. Добавьте к этому нечаянные мысли и желания, над коими мы не властны, вообразите, что и обрывок мысли действует полноправно, а в дальнейшем, в виде следствий, и самоуправно! Я учился мыслить и желать, избегая всяческих случайностей. И все же мне скоро стало не до общего блата: только бы исправить, что возможно! Имени своего я Вам не скажу. Вы вправе именовать меня г-н Счастливый Случай, говорю это, разумеется, о иронией. Больше права у меня все же называться г-ном Несчастным Случаем. Я стал круглосуточным работником, даже во сне меня не оставляли мои заботы. Чаще всего я снился себе хозяином ткацкой фабрики, оставшимся в одиночестве посреди станков, остановить которые нельзя. Пряжа поминутно рвется тут и там, и я мечусь между станками, связывая нити, и обнаруживаю все новые и новые безостановочные обезумевшие станки. Были другие сны, скоро я понял, что снятся они неспроста, иногда с их помощью случалось выходить из затруднений, если я умел понять подсказку, но подсознание, где они рождаются, иногда шутило со мной злые шутки... Чем больше я уставал, тем чаще мысли мои обращались к началу моего приключения, к его загадке. Нет, я не замышлял еще побега, отказ от всемогущества не прост! О том, чтобы выбраться отсюда насовсем и вести обычную жизнь, я не думал. Но только я никак не мог обнаружить городка на моем глобусе. Много раз являлся я в эти места, брел по знакомым приметам и не находил ничего, городок словно бы земля поглотила. Означает ли это, что никто не найдет запущенного сада, не вступит в полуразрушенный сарай и не отворит мою дверь? Сперва это меня мало заботило. Лишь уставая, принимался я за поиски, если находил для этого минуту. Шли годы, все меньше становилось свободных минут, все копилась мо