Этрих заулыбался.
— Вот что оно значит. Этот цвет.
— Что значит?
— Селадон. Это цвет, которым написаны эти буквы. — Он указал на ее ладонь. Его улыбка стала еще шире.
— Откуда ты знаешь, Винсент? Ты ведь только что сказал…
— Я знаю, знаю. Погоди-ка минутку, Физз. Мне надо подумать.
Расстроенная тем, что уже случилось сегодня, она почти рассердилась на него за эту дурацкую шутку, которую он выкинул без всяких объяснений. В раздражении Изабелла не придумала ничего лучше, чем еще раз взглянуть на свою ладонь, где появилось незнакомое зеленое слово. Селадон. Ей захотелось потереть ладонью о брюки и стереть его.
Винсент долго молчал. Она то и дело поглядывала на него то прямо, то украдкой, искоса, проверяя, готов он что-нибудь сказать или нет. Но он продолжал смотреть в окно и ни разу даже не взглянул на нее.
Беспокойство и нетерпение Изабеллы усиливались с каждой минутой. Однако вместе с любопытством росла и ее злость. Что происходит? Она смотрела на слово на своей ладони, она смотрела на Винсента, она смотрела в окно. И ничего не могла придумать. Как им выбраться из переделки, в которую они попали, она тоже придумать не могла. Может, Винсент что-нибудь знает или будет знать, когда вынырнет из своего молчания. А вдруг он и в самом деле напал на след чего-то полезного?
Сунув руку в карман, он вытащил бумажник. Из него достал клочок бумаги. Она увидела, что на нем в столбик написаны какие-то слова.
— Что это?
— Дай-ка мне еще раз твою руку.
Она нахмурилась, но сделала, как он просил. Он посмотрел на нее, потом заглянул в свой список и спросил:
— Знаешь, что такое герменевтика?
— Герман что?
— Отлично.
И он положил свою раскрытую ладонь поверх ее ладони. И снова она почувствовала то ли тепло, то ли дрожь, то ли что-то в этом роде. Ничего страшного или неприятного, но достаточно ощутимо.
Этрих улыбнулся и сказал:
— Это значит объяснение, толкование.
— А?
— Взгляни на свою руку.
Там, где минуту назад красовалось слово «селадон», теперь печатными буквами того же цвета было написано «герменевтика». Она отдернула ладонь и прижала ее к груди.
Этрих показал на бумажку:
— Когда я читаю что-нибудь и встречаю незнакомое слово, я выписываю его на отдельный листок. Потом, когда возникает возможность, смотрю их в словаре. Иногда их накапливается целая куча.
Изабелла заглянула в его список и увидела, что герменевтика стояла в нем первой.
— И ты не знал, что оно значит, пока только что не приложил свою руку к моей?
— Вот именно. — Этрих сказал это ободряюще, в надежде, что она сама, без подсказки, поймет то, что становилось ясно ему.
— И что такое селадон ты тоже не знал?
На этот раз он ничего не сказал, давая ей возможность самой развить мысль, продумав ее вслух.
— Значит, все дело в нас, Винсент? В нас двоих — не только в тебе и не только во мне. Ответы приходят, когда мы вместе, когда мы связаны?
— Да, я думаю, что так оно и есть, Физз.
— Давай еще раз. Попробуй другое слово. — Она взяла у него список и по слогам прочла забавное второе слово.
— Борборигмус.
Потом протянула руку ладонью вверх и нетерпеливо пошевелила пальцами.
— Ну, бери — попробуем еще раз.
Этрих взял ее за руку и повторил слово. И засмеялся.
— Это газ, который образуется в животе. Когда живот урчит, потому что ты не поела или когда расстраивается.
— Газ в животе?
Отняв у него свою ладонь, она прикрыла ею рот, потому что ей тоже стало смешно. Потом, сообразив что-то, она опустила ладонь и заглянула в нее. На месте «селадона» оказался «борборигмус».
— Дай я попробую. Дай попробую. — Она схватила Винсента за руку и сказала: — Худна. — Ее глаза были полны ожидания.
Он не колебался.
— Это по-арабски. Означает временное прекращение огня. Откуда это?
— Из статьи про Израиль и Палестину, которую я читала вчера. Мне слово понравилось; понравилось, как оно звучит. Я все ходила и твердила его про себя — худна, худна.
— Но ты уже знала, что оно значит?
— Да, Винсент, но ты не знал. Дай еще попробую. Вот это мне нравится. Анак.
Этрих снова засмеялся.
— Дерьмо. По-эскимосски это значит «дерьмо».
— Правильно! — Она взглянула на свою ладонь, и там, на самой середине, увидела эскимосское слово, которое означало «дерьмо». — Хватит, пусть оно останется. Я хочу его сохранить.