Однообразный стук носился в воздухе, в пляшущих словах на бумаге, проникал в его нервы, внутренности, череп. Что такое он должен был написать, он не знал, не помнил. Со всех сторон, изнутри и снаружи стук, стук и ничего больше. Боже, Боже! На чистом, листе бумаги дрожащее, как в параличе перо, несколько раз обмакнутое в чернильницу, чертило какие-то таинственные знаки или роняло кляксы, а время быстро проходило. Когда вдруг раздался сильный стук в дверь, заставивший его вздрогнуть всем телом, то он заметил, что пламя свечи побледнело от первого утреннего света, проникавшего сквозь оконные ставни
— Это он! — подумал бедняга и отворил дверь с пугливым ожиданием.
В комнату, внося с собою струю свежего воздуха, вошел человек, из физиономии которого можно было рассмотреть только приподнятый, запачканный в табаке нос. Этот нос торчал из-под высокого поношенного цилиндра, надвинутого на самые уши, а вся маленькая фигурка человека совсем терялась в складках плаща с огромным воротником.
— Готово? — спросил вошедший дребезжащим голоском.
— Нет, не готово, — отвечал юноша, уронив в отчаянии руки.
— Вы шутите!..
— Не готово, я говорю вам, и это правда.
— Что!.. но ведь это невозможно, это невозможно!..
Вошедший упал на стул, весь скорчившись, вытянув из-под плаща грязные руки с крючковатыми пальцами и вытаращив зеленоватые глаза с красными гноящимися веками.
— Это невозможно! — продолжал он всхлипывать. — В эту минуту газета должна бы уж быть на месте розничной продажи... а если она появится теперь без статьи против Рафаэля Пагани, — я разорен. Ах, зачем я не умею писать сам! Зачем я не умею писать! Бедный я! Я скомпрометирован. Сегодня ведь решительный день для избирательной борьбы!.. Я мог просто нажиться, разбогатеть. А вместо этого... вместо этого меня исколотят, меня назовут обманщиком, меня назовут изменником. Но изменник — это вы!.. Да, изменник! Изменник!..
— Нет, господин Дженнарино, успокойтесь... Я не изменник. Я не мог написать обещанной статьи. Я всегда был хорошего мнения о Рафаэле Пагани... Я считаю его порядочным человеком. Несмотря на это, у меня было сегодня ночью доброе желание исполнить мое обязательство и унизить его, попрать ногами, уничтожить. Но в ту минуту, как я хотел воздвигнуть целое фантастическое здание, чтобы оклеветать его и обесчестить, я не нашел ни одной мысли, ни одной фразы, я даже не мог найти орфографии, даже... букв, из которых составляются слова.
— Пойдите и рассказывайте другим, а не мне о вашей совестливости. Вы прирожденный пасквилянт, мы-то вас внаем.
— Прирожденный пасквилянт?.. Вы правы. Ничего не имею возразить. Вы правы! — и, проговорив это тоном печальной покорности, юноша замолчал, в то время как старик опять начал с отчаянием:
— О, газета! газета! газета! Что делать?.. Бедный я, бедный! Какое бесчестие! Какой позор! Так-то вы отплачиваете тому, кто вам дал работу, кто вам дал средства к жизни? Вот какова ваша благодарность, изменник, убийца! Но, клянусь святым Дженнаро, пусть мне плюнут в лицо, если я дам вам заработать еще хоть одну копейку. С этого дня вы будете голодать, пойдете побираться. Так вам и надо, так вам и надо! О, я несчастный! Меня исколотят! Мне скажут, что я обманщик и еще хуже! Ведь я слово дал... Ведь я теперь потеряю всякое доверие! Что за несчастье!.. А вы — идите побираться... да, да, побираться, так вам и надо...
Он ушел нетвердыми шагами, кутаясь в свой плащ и бормоча порывисто и несвязно:
— Побираться! Побираться!
Юноша так и остался перед своим письменным столиком, стоя прямо, неподвижно, весь поглощенный своими мыслями и тихо повторяя:
— С этого дня голодать.
Но ведь он не написал этой статьи, в которой должен был опозорить и оклеветать человека. Почему он не написал ее? По какой причине? Он не отдавал себе ясного отчета. Он поглядел кругом. Все ставни закрыты, в его комнате еще ночь, но с улицы и из соседнего дома доносились смутные звуки пробуждения и сквозь ставни проникала утренняя жизнь. Стук швейной машины прекратился. Старая толстая стена стала опять непроницаемой. Через нее не могло проникнуть бормотанье пьяного человека, который на заре пришел к женщине, не спавшей за работой всю ночь, отпер дверь ключом, который уносил с собою, как тюремщик, и бросился плашмя на кровать, заражая воздух своим зловонным дыханием. Входя, этот человек сказал женщине: