Стена
В каждом городе есть свои секреты. Не те, о которых шепчутся за коктейлями - старые дома с призраками, парки с тёмными аллеями, - а настоящие. Тихое, общее знание, которое не произносят вслух, потому что оно стало частью пейзажа. В Ловертоне таким знанием был дом №13 по Тихой улице. Не весь дом, а конкретно его подвал. И конкретно одна стена в нём.
О ней не говорили, но её всегда учитывали. Агенты по недвижимости «случайно» забывали упомянуть о подвале в списке объектов. Соседские дети, игравшие в прятки, инстинктивно обходили его стороной, хотя никто из родителей их не предупреждал. Даже почтальон, разносивший почту, делал необъяснимый крюк через дорогу, приближаясь к этому участку. Местные называли это «Щекоткой в затылке» - смутным, необъяснимым ощущением, что за тобой наблюдают откуда – то снизу.
Майкл Грей, новый владелец, этой щекотки не почувствовал. Он был прагматиком, бухгалтером. Он видел ветхий двухэтажный особняк, купленный за бесценок и потенциал. Он видел гнилые полы, которые можно заменить и протекающую крышу, которую можно починить. Он не видел - а потому и не верил - в молчаливые договорённости целого города с невидимой сущностью.
Ему рассказала о подвале миссис Хиггинс, восьмидесятилетняя вдова из соседнего дома, принесшая ему на второй день пирог с ревенём. Её слова были обрывисты, полны намёков.
«Подвал...там всегда сыро, мистер Грей. Лучше туда не соваться. Особенно к дальней стене. Она... нехорошая».
«Нехорошая?» - усмехнулся Майкл. - «Грибок? Плесень?»
Старушка покачала головой, её глаза были мутными от возраста и чего-то ещё - старого, застарелого страха.
«Она слышит, детка. Слышит всё, что происходит наверху. И иногда... она шепчет что-то в ответ, но ты не слушай. Замуруй её и забудь».
Майкл списал это на старческий маразм. Но в тот же вечер, спускаясь в подвал с фонарём, он вспомнил её слова. Воздух был неподвижным и густым, пахнущим не просто сыростью, а холодной, древней землёй, как в глубокой могиле. И была та самая, дальняя стена.
Глухая, кирпичная, выбеленная столетиями известью, которая теперь осыпалась, обнажая темно-красную, почти черную кладку. Она не просто стояла - она владела пространством. От неё исходил холод, не сырость, а пронизывающий, костный холод, как от открытой дверцы морозильника. Фонарь выхватывал из тьмы её шершавую поверхность и Майклу на мгновение показалось, что тени в углах шевельнулись, отползли чуть дальше от неё.
Он протянул руку, не прикасаясь, просто почувствовать температуру. Ладонь заныла от леденящего онемения. И в этот момент, в полной, давящей тишине подвала, он уловил это… Едва слышный, похожий на шипение радиопомех... шёпот. Не слова, а их отголоски, обрывки, полные невыразимой тоски и бесконечного, ненасытного голода.
Майкл резко отдернул руку. Сердце заколотилось где-то в горле. Разум тут же нашёл оправдание: «Сквозняк ветром в щелях завывает. Воображение разыгралось».
Но ветра в герметичном подвале не было. А шёпот, стихнув на секунду, снова пополз из глубины стены, стал чуть настойчивее.
Именно в тот миг, стоя перед этой немой, холодной глыбой, Майкл Грей, бухгалтер и прагматик, сделал свой первый неверный выбор. Вместо того чтобы последовать совету старой женщины - замуровать и забыть, - он решил доказать себе, что страх не властен над ним и надумал снести Стену.
На следующий день Майкл вернулся с перфоратором. Инструмент ревел, вибрировал в руках, но едва царапал поверхность. Казалось, Стена не просто стояла, она сопротивлялась. А шёпот становился громче. Теперь в нем можно было различить отдельные слова: «оставь...», «уйди...», «голоден...».
Именно тогда Майкл впервые почувствовал Запрос.
Это был не звук и не мысль. Это было физическое ощущение, исходящее от Стены, как магнитное поле. Оно требовало жертвы. Не крови или плоти, нет. Нечто большего. Эмоции. Сильной, чистой, негативной эмоции.
В ту ночь Майкл поссорился с женой из-за денег. Ссора была жестокой, они кричали друг на друга, швыряли посуду. Истерика жены, её слезы ярости и обиды - всё это было настоящим, выстраданным. Но на пике скандала Майкл поймал себя на мысли, что часть его наблюдает за происходящим со стороны, с холодным, клиническим интересом. И он почувствовал, как холодок из подвала, тонкий и цепкий, потянулся наверх, к их кухне и впитал в себя всю эту ярость, всю боль, а потом отступил, сытый и довольный.
Наутро Стена изменилась. Трещина от кирки чуть затянулась, будто струп на ране. Шёпот почти стих и Майкл, к своему ужасу, почувствовал... удовлетворение. Блаженную, грешную сытость, исходившую от самого дома.
Так начался их симбиоз.