Уже весь польский лагерь огласился шумом и криками. Слышалось конское ржание — снаряжалась погоня.
— Живее, живее! — приказал Григорий. Клубы пара вырывались у них изо ртов при каждом судорожном выдохе. Усы Фрица из рыжих сделались белесыми, точно седыми.
— Держим дистанцию в сажень! — скомандовал Григорий, не удосужившись перевести это Фрицу. — Тут стремнина, лед совсем тонкий! Все, трещит, дальше ползком — провалимся! Сашка! Первым пошел! Тебе тряпка-то не мешает?
— Нет, — уверенно ответил мальчик, падая по-пластунски. — Я ж легкий. И с ней переползу… Да в ней и теплее.
Он был от плеч почти до колен обернут желтым полотнищем штандарта.
Луна предательски показалась на небе, но, к счастью, вновь ушла за облака, уже совсем бледная и прозрачная.
Четверо беглецов поползли по льду к другому берегу. Новый лед все страшнее пружинил и трещал.
— А ты спрашивал, почему я не надеваю кирасу, — крикнул Григорию Фриц. — Что ж мне, утонуть, как тем ландскнехтам, которых на каком-то озере утопил какой-то ваш князь?
— Не какой-то, а благоверный Александр Невский, — ответил Григорий. — Эй, ты, черт, Александр! Быстрее давай!
— Ползу, ползу! — задыхаясь, ответил мальчик.
Пули, ложась совсем рядом с беглецами, пробивали лед, из отверстий били фонтанчики, растекаясь лужами. Все они были уже мокрыми насквозь. Саньке приходилось всех труднее: штандарт, вымокнув, стал для него тяжел, как камень. Но передать его кому-то из товарищей мальчик не мог: поди теперь разверни!
Они уже карабкались на берег, когда Санька поскользнулся и покатился с откоса назад.
— Ранен? — оба друга подскочили к упавшему.
— Да нет… Сейчас… Я сейчас!
Не говоря ни слова, Фриц подхватил мальчика, вскинул на плечо и вслед за Григорием кинулся к крепостной стене. Остановившись для короткой передышки, они размотали желтое полотнище, уже начавшее леденеть, и освободили от него Саньку. Колдырев развернул штандарт и показал его сгрудившимся на том берегу полякам. Редеющие утренние сумерки позволяли уже разглядеть яркое полотнище. В ответ раздались проклятия и брань, загремели выстрелы, а какой-то седоусый десятник, потеряв голову от ярости, послал коня вперед. Конь взломал копытами лед, прянул было назад, понимая, что всадник совершает безумие, но было поздно — стремительное течение Днепра затянуло в глубину и человека, и коня.
Четверо храбрецов были уже у стены, когда выстрелы послышались почти рядом. С западной стороны скакал на перехват венгерский конный отряд.
Последний из стрельцов присел на колено, вскинул длинную тяжелую пищаль, не спеша, без упора повел дулом, — и точным выстрелом свалил коня под скакавшим во главе отряда командиром. Двое всадников налетели на него, и это немного задержало остальных. Спустя несколько мгновений перед отважной четверкой распахивалась окованная металлом дверца Днепровских ворот. Со стены по венграм принялись стрелять, и те повернули назад.
— Мы уж думали, они вас всех порешат! — воскликнул Иван Довотчиков, проверяя, прочно ли задвинут засов. — Воевода уж сам на стене — ждет. Принесли?
— А то? — сверкнул улыбкой Григорий. — Вот он. Сейчас солнышко встанет, чтоб ляхам видней было, ну мы им его и покажем.
— Интересный у тебя удар! — сказал Фриц чуть позже. — Очень красивый.
— Ты про что? — не понял Григорий.
— Тот, которым ты поляка уложил. Элегантный! Где научился?..
— А, этот, — тут Григорий отчего-то смутился. — Этому меня во Франции научили. Один шпажист… Мастер и впрямь был превосходнейший.
— О, Франция! — одобрительно пощелкал языком Майер. — Хотя я французов и не люблю, но фехтовальщики из них и правда отменные, знаю нескольких. А как твоего звали? Вдруг мы знакомы.
Григорий прищурился, вспоминая полное имя, и медленно произнес:
— Граф де Бюсси. Долгое имя, красивое, помню. Шарль де Клермон д’Амбуаз граф де Бюсси. Вот как его звали. Знаком?
Фриц с сожалением покачал головой:
— Нет. Даже не слыхал о таком…
Когда солнце близилось к зениту, на Фроловской башне ударила пушка. В соборе зазвонили переливчато и как-то задиристо малые колокола. Это был сигнал всем, всем, всем: смотреть на башню.
На башне под торжествующие крики собравшихся осадных взвился королевский штандарт. Он был ярок как никогда — со всеми своими орлами, коронами, конными рыцарями. Просто горел на солнце.
Просто горел! Синее пламя охватило облитую крепкой водкой материю.
До этого гордое знамя польских королей целый час проболталось на веревках в прожарке над пекарней. Ради него даже пришлось подвинуть стрелецкие портянки.