Колдырев не обиделся, поняв, что Михаилу столь понравилось, как приободрились смоляне после сожжения королевского штандарта, что теперь он собрался превратить самый радостный для него день в новую издевку над врагом.
Что ж, он, в конце концов, на то и воевода. «А хотя что это я, — тотчас укорил себя Гриша. — Эти-то три месяца живу же, как монах, и ведь, покуда с Катей не обнялся, и не вспоминал о женской ласке. Правду когда-то мне говаривал покойный батюшка Дмитрий Станиславович: война в жизни все заменяет… А если кому и на войне невтерпеж, так это со страху».
Обручение, состоявшееся в Мономаховом соборе, они отпраздновали скромно — и стол уже особо накрыть было нечем, да и людей, занятых ежедневным несением службы, нельзя было надолго от дел отрывать. В воеводской избе собралась только семья Шеина, пришли Горчаков, Лаврентий Логачев, несколько наиболее близких воеводе стрельцов и, конечно, Фриц и Санька. Последним, неожиданно для всех, явился Дедюшин. Принес в подарок туесок меда, чем очень всех обрадовал. Стол был беден: хлеб, сушеная рыба, квас да капуста — свои собственные немалые запасы воевода еще месяц назад сдал на общий склад для пропитания осадных людей.
Раз, когда они жили еще в палатах, Евдокия, хлопоча по хозяйству, попросила Григория принести из сушила соли — никого из слуг под рукой не оказалось. Фриц увязался с ним и был поражен обилию сушеной и вяленой рыбы. С потолка свисало с несколько дюжин огромных рыбин — эту семгу так и называли «вислой», беремени-вязанки щук и лещей, пучки вязиги… Стояли раскрытые мешки с пластями — тонкими сушеными кусочками — лещевыми, язевыми, щучьими, стерляжьими. Тут же в кадках были снетки и — отдельно — всякий сущ, мелкая сушеная рыбка.
— Зачем столько рыбы, Григорий? — спросил немец.
— А это еще не все! В леднике должны быть и осетры длинные с Волги, и бочки судачины, лещевины, щучины, семги, черной икры…
— Григорий, я понимаю, вы готовились на случай осады. Но почему вы запасли только рыбу? Я хочу колбасу, я хочу мясо.
— Извини, Фриц, мясоед у нас только пятьдесят один день в году. Но, поверь, как сварит Евдокия кашу с рыбной головизной, ты забудешь всю колбасу Германии.
Теперь о той каше каждый день можно было только мечтать. Правда, и Горчаков сделал царский подарок — притащил полбочонка вина — все, что осталось от его некогда богатого погреба. Хлеб с медом и доброе вино — как-никак, стол все же получился праздничный. Да и по осадному времени лучше всего для любого стола подходило монастырское правило: «Что ти поставят, о том не роптати».
— Ты прости меня, Григорий! — Дедюшин первый подошел к Колдыреву. — Мой грех: как увидал я, что ты со своими людьми к Днепру крадешься, я Бог знает, что возомнил! А что донес на тебя…
— Так и я бы на твоем месте донес… — Григорий испытывал отчаянную неловкость: как бы там ни было, но он увел у Андрея невесту. — Ты все правильно сделал, и молодец, что шум не поднял: не то забегали бы наши с факелами, стрелять начали — тут уж нам нипочем было б в польский табор потихоньку не пройти.
Катерина тоже смутилась, увидав бывшего жениха. Но он так сердечно и просто ее поздравил, так искренне уверял, что желает счастья… Как тут было сердиться!
Фриц по случаю рассказал историю сватовства своего приятеля-офицера где-то в Европе… Григорий переводил:
— Кавалер сей добивался благосклонности своей милой, но она не отвечала ему взаимностью… В конце концов просто перестала его пускать в свой дом… Тогда он раздобыл где-то петарду и взорвал запертые двери… Он ворвался в дом с криком «Город взят!», но увидел… Но увидел, что его суженая стоит у раскрытого люка в пороховой погреб с двумя заряженными пистолетами… с твердым намерением пустить их в ход в случае необходимости… Бедняга ретировался, а потом женился на скромной вдове, которая в конце концов так его затретировала, что он прятался от нее на чердаке. Так поднимем сии кубки за то, дабы те, кто предназначены нам небесами, и на земле разделяли наши склонности!
Отмечали обручение недолго: Михаил спешил совершить обход часовых — в особенно темные, безлунные ночи он всегда делал это сам. Да и Григорию с Фрицем в этот вечер предстояло заступить на стражу.
Друзья шагали к Крылошевским воротам в приподнятом настроении. Фриц радовался за товарища:
— Тебе теперь легче будет воевать, легче переносить все тяготы. Ах, если б я по весне ждал свадьбы, то знаешь, наверное, все время пел бы и танцевал!