Следующим же вечером к королю тайно провели человека, закутанного в широкую шубу с бобровым воротником. Воротник прикрывал его лицо, и даже пан Сташевский, проводивший пришедшего в домик короля, не смог рассмотреть его черты.
— У меня добрые вести, мой друг! — проговорил Сигизмунд, когда они остались вдвоем. — Я по-прежнему не могу найти то место, о котором мы с тобой говорили. Зато теперь уже точно могу вычислить, где этого места нет. И наши с тобой интересы не пострадают, если мы приведем в действие план, который у меня был с самого начала. Посмотри-ка на карту.
Человек в бобровой шубе склонился над столом, провел пальцем по сложенным вместе кускам и довольно хмыкнул.
— Да. Да, пан король. Теперь план осуществим. И у меня тоже есть, чем вас порадовать.
— Чем же? — Сигизмунд пристально глянул в лицо своего гостя, теперь воротником не закрытое.
— Я знаю, где третья часть.
— Вот как!
— Да. Но для того, чтобы ее взять, нужно войти в город. И вы в него войдете. Скоро. Обещаю.
— Надеюсь, надеюсь, мой храбрый друг! Но ты не сказал мне…
— Третья часть у воеводы Шеина. Так что взять ее можно будет только вместе с ним. А его — только вместе со Смоленском.
Пороховой погреб
(1610. Январь)
По зимней дороге, меж сугробов, в которых тонули ели, уныло тащился обоз. Под рогожей, укрывавшей пошевни, круглились бока мешков. Лошадей вели под уздцы понурые крестьяне. Два фуражира-гусара гарцевали впереди обоза. Обоим явно было не по себе.
— Хорошо вот так летом ехать по дороге, обсаженной ветлами, — мечтательно сказал один другому. — И вокруг — ухоженные польские поля…
— И хутора на пригорках, — в тон товарищу вздохнул второй.
— Да-а. А в хуторах — огоньки… Хочу домой, в Польшу.
— Кто же не хочет? Чертов Смоленск.
— Чертов ротмистр. И зачем он брал у короля лист пшиповедны, звал нас в товарищи?
— Чертов немец. Если б не он тогда в Вильно, были бы мы с тобой сейчас капитанами, сидели бы в теплом шатре пани Агнешки.
— Чертов мороз.
— Чертовы мужики. Так и ждешь, что они запустят тебе чем-нибудь заточенным в спину. Бр-р.
День близился к закату. Крутом стояла тишина, только снег скрипел под полозьями. Где-то за темной бахромой елей что-то зашуршало, треснула ветка.
Оба гусара вздрогнули.
— Лешек, а ты слышал про шишей? — поежившись под меховым плащом, гусар вновь прислушался. — Фу, какое мерзкое ощущение! Точно кто-то крадется там, за деревьями… А ведь на самом деле это всего лишь снег падает с ветвей.
— О, Матка Боска, это еще что?
Прямо на голову гусарского коня, невесть откуда взявшись, вдруг упала птица. Сокол, но с совершенно необычным, почти белым оперением. Вцепившись когтями в заплетенную косичками конскую гриву, он раскинул крылья и пристальным взглядом золотистых глаз уставился на поляка.
— Нечистая сила! — ахнул тот и, неловко выхватив палаш, чуть было не отсек ухо своему скакуну.
Но сокола уже не было — он исчез. Не улетел, а именно исчез, будто растворившись в воздухе. Зато на дороге, прямо на пути обоза, появилась черная человеческая фигура. То был согбенный старик в длинном тулупе, с белыми, будто снег, прядками волос, свисавших из-под клобука с вышитым на нем крестом.
— Монах? — Лешек изумился этому едва ли не больше, чем только что явившемуся и пропавшему соколу. — Откуда он здесь? Эй ты, пошел прочь!
— Пошел, старик! — крикнул и Ежи.
Но схимник стоял посреди дороги и не думал с нее сходить.
Оба гусара, как по команде, пустили коней рысью, согласным движением рванув из красиво отточенных кожей и серебром деревянных ножен палаши.
Но они не успели. Широкий черный тулуп распахнулся, и в обеих руках отшельника появились старинные пистоли с зажженными запалами. Он распрямился во весь рост.
Два выстрела слились в один. Гусарские кони, потеряв всадников, со звонким ржанием прянули на дыбы, но их живо подхватили под уздцы выскочившие из-за деревьев люди. Их было с десяток. Иные, как и говорили гусары, были вооружены рогатинами, но у большинства имелись сабли и топоры.
— Славно ты их, отче! — воскликнул светловолосый богатырь, помощник предводителя Прокл. — Ну вот, еще две сабли в отряде.
Он ткнул острием клинка в мешок на ближайших санях, и из него потекла палевая струйка.
— Опа! Глянь — овес!
Отшельник опустил дымящиеся пистоли, крякнул удивленно…