Но продолжать не стал, замолчал. Шеин устало перевел дыхание. Он не знал, гневаться ли на Лаврентия, обладавшего, оказывается, такими сведениями, но ничего тогда ему, воеводе, не сказавшего, либо быть ему благодарным, что в те, самые тревожные дни он не стал добавлять ему лишних забот и волнений.
— И что ж, доставили то папское золото королю? Али больше из Москвы весточки не было? — почти без интереса, скорее из чувства долга, спросил воевода.
Лаврушка вздохнул:
— Не было. Да только от короля никто не сбежал, а наоборот все новые части подходят. Значит, доставили. И сдается мне, что уже не раз.
— Ясно! — Михаил совсем помрачнел и уже не пытался этого скрыть. — Если так, то и я виноват: сам допустил, что в соседней с нами комнате кто-то быть мог, и что весь наш разговор услыхать могут.
— Виноват только я! — отрезал Лаврентий. — Не надо было и тебе про гонца тогда говорить, вообще молчать надо было, вот и не услыхал бы никто.
И вдруг Шеин вздрогнул, пораженный новой мыслью:
— Лавруша! Но если Клим Сошников — такой меткий стрелок, чего же он Катерину, дочь брата моего, убил? Чего ж он в меня-то не попал? Ведь чай не белке в глаз стрелять-то было?
Лаврентий нахмурился:
— Чего ты Господа-то гневишь, воевода? Он знает, что делает. Ты Ему здесь пока нужен.
Михаил овладел собой.
— Где теперь Климка? Послал за ним?
— Само собою. Он на стене был, возле Фроловской башни. Надо думать, вот-вот приведут. И уж он мне тогда все расскажет… Странно только одно. Не похож Клим Сошников на расчетливого ловкача. Не он с Сигизмундом сговорился. Думаю, просто нанят кем-то.
— А кем, ты от него узнаешь, верно? — голос Михаила выдал нетерпение.
— Да уж, будь покоен, узнаю. Я про него все от его рождения до вечера узнаю…
— Лаврентий!
В дверях показалось и тотчас исчезло лицо одного из младших сокольничих, ныне подручного Логачева.
— Прости, воевода!
Лаврушка исчез было за дверью, но его остановил окрик Шеина:
— Стой! При мне пускай доложит.
— Войди, Архипка! — не без досады возвысил голос Логачев. — Ну, что там?
Вошедший сперва испуганно поклонился воеводе, потом с тем же испугом воззрился на старшего сокольничего:
— Мы… Слышь, Лаврентий Павлиныч: Клим-то, Сошников, со стены упал!
Вот тут выдержка изменила невозмутимому Лаврентию. Он вихрем налетел на своего подручного, вцепился ему в ворот, встряхнул с такой силой, словно собирался оторвать от пола.
— Как?! Как это упал?! Сбросили? Кто?!
— Да… не видал никто! — выдохнул парень. — Караульных мало стало — далеко друг от друга стоят. Говорят, вот, вроде был — как вдруг нету. Поглядели, а он внизу валяется.
— Мертвый?
— А то как еще? Там высота-то… Мужики подумали, от голода у него голова закружилась.
Отдѣлъ 9
Ангелы и демоны
(1610. Ноябрь — 1611. Январь)
Видения
(1610. Ноябрь)
Накат за накатом. Порой казалось, что никого из защитников крепости уже нет в живых — каждый чувствовал себя последним, единственным среди ада, что обрушился на город. Казалось, больше не остается сил нанести последний удар, последний раз выстрелить.
Но силы откуда-то брались. Запасы пороха в крепости были неистощимы — их готовили на долгие годы вперед для большой войны с Польшей. Хватало и оружия. С пулями было хуже — их отливать просто не успевали.
Когда враги откатывались назад, Санька соскальзывал по веревке вниз и бросался к простертым в грязи телам. Ловко отстегивал ремень берендейки — сумки для пуль и пороха. Потом, лежа, вновь застегивал пряжку, перекидывал ремень через плечо и полз дальше… И возвращался в крепость, увешанный этими берендейками с головы до ног.
Так повторялось изо дня в день, и Санька понял, что поляки уже приметили его, вероятно, стали за ним охотиться.
— Верно про него сказывают — заговоренный! — не раз слыхал он на стене и уже устал отрекаться: не может быть православный человек заговоренным, не бесы же ему помогают!
Среди пушкарей и затинщиков, с которыми он был на стене год назад, каждый изранен. Случалось, Санька не мог узнать мужика, который его окликал: волосы сгорели, лицо обожжено, руки перемотаны. Многие погибли, хотя пушкарей берегли, защищали: их-то уж точно заменить сложней всего. Но у Саньки по-прежнему не было ни одной царапины — если не считать того дурного удара кистенем у стогов.