— Что?
— Именно так. Мне не было в радость наниматься к полякам на службу, а оказавшись в их армии, я готов был послать все ко всем чертям! Но потом все произошло так, как задумал Бог. И я Ему благодарен за то, что оказался здесь, за то, что полтора года сражаюсь за благое дело. Не говоря уж о том, что у меня впервые в жизни появились настоящие друзья, появилась любимая девушка. Я стал счастливым человеком.
— Фриц…
— Я уже двадцать семь лет Фриц! Точнее, был Фрицем… И хотя я теперь Фирс Федорович, но от старого имени отвыкнуть не могу, да и вы все меня зовете, как раньше звали… Ты мне не веришь, что я счастлив? Разве по мне не заметно?
— Заметно, пожалуй, — задумчиво проговорил Григорий. — Только надолго ли такое счастье? А, Фрицушка?
— Навсегда, — не раздумывая, ответил Майер. — Здесь, на земле, оно может оказаться коротким. Очень возможно, что и окажется. Но там-то, после смерти? Когда мы уходим отсюда, то все оставляем здесь. Всё, кроме счастья.
Григорий посмотрел в лицо друга, в его смеющиеся, светлые глаза, и ему вновь отчего-то сделалось стыдно.
— Хотел бы я верить так же, как ты, — пробормотал он.
— Какая разница, кто как верит? Сейчас Бог, наверное, смотрит, кто как — а главное, за что — сражается. Мне кажется, это для него важнее. Он же не обидчивый и не станет придираться: не так, мол, молишься, не так поклоны кладешь! И если мы с тобой…
Он не договорил. Схватил Гришу за руку и напряженно вслушался.
— Слышишь?
— Слышу…
Со стороны торга несся нарастающий гул. Слышались всплески отдельных выкриков, чья-то брань, женский плач. И басовитая речь, перекрывавшая общий шум — кто-то явно старался завладеть вниманием толпы… судя по звукам, достаточно большой. Ныне, в конце второй осадной зимы, это казалось невероятным.
— Что это? — Колдырев привычно опустил руку на рукоять шпаги. — Что там происходит?
— Посмотрим! — и Майер широким спешным шагом двинулся на шум.
Уже возле самой площади их обогнал воевода — один, верхом. Друзьям, пропуская всадника, пришлось отступить в снег. Вспыхнул вправленный в рукоять сабли рубин — в него попал луч заходящего, низко зависшего над Стеной солнца.
Лошадей в крепости оставалось совсем мало, их берегли для редких конных вылазок. Овса им больше не давали, овса не хватало и людям, но крепкие кони, хоть и опавшие боками, пока сохраняли стать и резвость. Стрелецкую конюшню, в которой держали последних, приходилось охранять пуще глазу: оголодавшие люди могли посягнуть на этот живой запас мяса.
Пролетая мимо, Шеин махнул рукой — давайте скорее. Когда друзья выбежали на площадь с ее унылыми, заметенными снегом лавками, толпа уже бурлила.
— Что, смоляне? Дивитесь тому, сколь еще много вас здесь собралось?! — кричал, взобравшись на прилавок, бывший посадский голова Никита Зобов. Он обнажил голову, стиснув в кулаке свою бобровую шапку. — Знайте — лгут вам, лгут! Нет больше хлеба в закромах, ничего не осталось, доели последний овес… Кто-то получил еще сегодня на лепешку-другую, у кого-то по нескольку горстей запасено. Но это — последнее! Всех ждет смерть голодная!
Толпа взвыла. Здесь собрались, пожалуй, чуть не все выжившие в крепости, кроме тех осадных, что были на Стене. Женщины, закутанные платками, старики в надвинутых до глаз треухах, обмотавшие ноги поверх валенок кусками старой овчины — у многих ступни пухли из-за цинги, онучи не грели, и, спасаясь от стужи, каждый придумывал, что мог. Дети жались к матерям, но некоторым было не устоять на ногах, и они садились прямо в снег.
— Вот до чего довела нас гордыня воеводы, смоляне! — взывал Зобов. — Мы погибаем. И погибнем все! А чего ради?!
— Замолчи, Никита Прокопыч! Ради Бога, замолчи, или доведешь меня ныне до греха!
Могучий голос воеводы заставил обернуться всех. Толпа смятенно отпрянула назад под грозным взглядом Михаила.
«Те люди, и не те, — думал Колдырев. — То стоят в храме, все измученные, израненные, но не покоренные. И все мы — будто одно целое. А тут в минуту изменились: готовы смуту устроить… В бою, в храме, каждый из нас — человек. А здесь все превращаются в толпу, в зверей неприрученных. В чем дело-то?»
— До какого еще греха я могу тебя довести, Михайло Борисович? — вскричал Зобов, оборачиваясь к воеводе, но не спускаясь со своего возвышения и не выказывая страха. — Какого греха ты еще не совершил? Али тебе не ведомо, до чего ты город довел? Город, который процветал, который жил богато, в котором и простые люди всегда сыты бывали? Смотри же на них, смотри! Ты, поди, уж и не зришь ничего, кроме битв своих! Видишь: здесь все — смертники. Все обречены. И это ты обрек их на смерть! Но еще раз вопрошаю: во имя чего? Нет более на Руси государя, никто не спросит с тебя за то, что присягу нарушил. Поляки давно в Москве. Почему ты до сих пор упорствуешь? Каждый день в городе по полсотни человек хоронят, точно у нас язва моровая! И ты этого не видишь?!