И в третий раз мгновенно переменилось настроение толпы. Теперь люди смеялись! Отовсюду послышались шутки, довольно злые:
— Да это ж купец с голоду попух, владыко!
— Никита Прокопич у нас за всех радеет и за всех толстеет!
— Чего ж мы, дурни, коней есть вздумали? Купца съесть надо! Какой нынче день-то, владыко? Не постный ли?
Сергий снова поднял руку, призывая толпу к молчанию.
— Устыдитесь, дети! Не надо в гнев впадать, и так уж едва не согрешили все вместе. Я не считаю, что дурно было иметь кому-то лишние запасы — теперь вот и пригодятся. Призываю тебя, раб Божий Никита, вас, честные купцы, его товарищи, и всех, кто что-то у себя приберег: открывайте закрома, отдайте, что имеете, ближним! Господь всех вознаградит за щедрость! И всем воздаст за великое ваше терпение. Все мы ныне на молитвенном стоянии за нашу землю Русскую! То, что столько времени держим под стенами самую большую рать вражескую, отводит угрозу от многих русских земель и всем на Руси надежду дает. Еще раз — мое благословение вам, дети мои!
И опять поднялась рука владыки со сложенными двумя перстами.
Люди снова вразнобой зашумели, толпа задвигалась.
— Спасибо тебе, владыко! — тихо произнес Михаил. — Без тебя и не знаю, что б стало…
— Бога благодари, — столь же тихо ответил архиепископ. — И вон отрока Александра. Это он со Стены толпу увидал да живо сообразил, что к чему и куда бежать надобно.
Только теперь и Шеин и Григорий с Фрицем заметили пробившегося сквозь толпу Саньку. Мальчик запыхался, но его глаза так и сияли.
— Верно схимник Савватий про тебя говорит, Саня: особое у тебя назначение! — Шеин потрепал паренька по плечу. — Еще б чуть-чуть, и свою же кровь пролить могли…
— Когда хлеб-то принесут, владыко? — раздался крик из толпы.
— Да вон, несут уже! Вон, вон, мешки тащат! — завопили на другом конце торга.
— Отряд, ахтунг! — живо оценил обстановку Фриц. — Встречай продовольствий, охраняй, поверяй, как идет видача.
— Есть, Фрис Франсович! — радостно отчеканили «айнцвайки».
И в тот же миг исчезли в толпе, ринувшись исполнять приказ.
Зобов понял, что далее стоять на прилавке под прицелом насмешливых взглядов и градом язвительных шуток не имеет никакого смысла. Опершись на плечо одного из купцов помоложе (своего злобного приказчика Кержака он, видать, куда отослал), спустился с прилавка вниз, плотно запахнул полы шубы, нахлобучил шапку и принялся протискиваться к другому концу площади, чтобы поскорее ее покинуть.
Внимание толпы теперь полностью сосредоточилось на появившихся в конце торговой площади монахах и нескольких айнцвайках с мешками ржи.
Воевода предложил архиепископу не спешиваться:
— Ты сиди, сиди, владыко. Мы тебя до дома проводим, отче.
Но уехать с площади они не успели.
Невесть откуда взявшись, к Шеину вдруг подскочил Лаврентий. В распахнутой шубе, шапке, сбившейся набок, он так запыхался и был так возбужден, что не сразу смог заговорить. Лишь ухватился за конскую узду, пошатнувшись, едва не поскользнувшись на гладко утоптанном толпою снегу. Воевода так и стоял, застыв, в трех шагах, не сделав и движения в сторону своего первого помощника.
— Михаил! Я… Я знаю! Я все теперь знаю…
— Что?! Что узнал? Про крысу?
— Крысы в норе не было! — с торжеством выдохнул сокольничий. — Потому-то я в ту нору и проник… И знаю теперь… про ход подземный… Оттуда… выбраться можно…
— Кто?
В голосе воеводы ярость смешалась с невероятным облегчением: его преданный соратник не обманывал, не лгал ему!
— Говори, Лаврушка: кто?
Сокольничий, наконец, смог перевести дыхание и открыл уже рот для ответа, как вдруг чуть ли не над головами воеводы и его товарищей громыхнул выстрел. Лаврентий странно качнулся и на миг застыл с раскрытым ртом. Потом еще крепче вцепился в уздечку, так, что шея коня стала клониться книзу.
— Лаврентий!!!
— Там! — Фриц выстрелил из своего пистоля, казалось, лишь всего мгновением позже того, кто насмерть свалил Логачева.
Пистоль немца еще дымился, а он уже, перехватя его за ствол как дубинку, сломя голову, бежал к одному из обрамлявших торговую площадь купеческих теремов. Но окно, в котором Майер успел заметить вспышку и мелькнувшую фигуру стрелявшего, было уже пустым и темным.
— Лаврентий!
Логачев оседал на снег, все еще пытаясь удержаться на ногах, или просто уже не в силах разомкнуть сведенные судорогой пальцы, стиснувшие поводья.
— Михаил… Это… Это… Они… Оба…
Пуля попала в легкое, и воздух со свистом и кровью выходил наружу. Широко раскрытые глаза, стекленея, смотрели в лицо воеводе. Тот бросился, наконец, к нему, вскрикнув от боли в раненой ноге, согнулся над своим помощником, пытаясь его поддержать, и словно проваливаясь в прошлое: все так, как уже было…