Никто никому не рассказывал про «гавелон». Эту историю сочинил Григорий. А простоватый мужичок, проявивший перед польским королем отменную жадность, был на самом деле не кем иным, как самолично иноком Савватием. Ловушка была расставлена мастерски, хоть главная дичь и не попалась.
Григорий приказал англичанину ехать впереди, и тот повиновался, хотя так и трясся от страха, понимая, что в случае чего первые пули достанутся именно ему.
— Зря вы мне не верите, господа, — скулил он всю дорогу, изо всей силы припадая к шее своего коня. — Я не убегу.
— В это мы верим, — усмехался в ответ Колдырев. — Теперь тебе уж никак не появиться в польском лагере: вряд ли там не догадаются, кто устроил им столь громкую встречу возле старинного галеона.
Но эта вылазка была для них последней.
Отдѣлъ 11
Живые и мертвые
(1611. Июнь)
…и не Польша, но Россия могла торжествовать сей день, великий в ее летописях.
Четыре пистоля
(1611. Июнь)
Утром Андрей Дедюшин обнаружил, что его изрядный запас меда каким-то образом подошел к концу. Осталось на один жбанчик.
Это открытие не слишком расстроило молодого дворянина: он понимал, что к концу подходит и осада. Город, в котором люди умирали от истощения и от цинги прямо на улицах, а караульные на стенах втыкали копье в щель между кирпичами, чтобы легче держаться на ногах, не мог сопротивляться долго. И так уже длительность осады перешла все разумные пределы. Андрею, как и польскому королю, иногда казалось, что его окружают утратившие плоть призраки, которые почему-то еще способны сражаться. Но все-таки они погибали. Вопрос был только в том, насколько еще растянется эта медленная и мучительная гибель.
В последнее время Дедюшин редко бывал у Варвары. Возможно, и он слабел — одним медом крепок не будешь, а хлеб, припасенный в подвале, кончился два месяца назад — приходилось довольствоваться скудными порциями овса, которые получали все. Андрей пожаловался было воеводе, но тот без раздражения, спокойно напомнил, что и сам ест не больше других военных.
— А ты, Андрюха, и не военный даже, тебе и того бы не положено, — заметил Михаил. — Получаешь, потому как, считай, при нашей семье вырос. Все жду, что меня стрельцы тем попрекать начнут.
Дедюшин счел за лучшее больше об этом не заговаривать. В конце концов, зима кончилась, а весной и летом с огорода жить можно. Новой голодной зимы не будет!
Так или иначе, близости с Варварой ему сейчас не хотелось.
Но в этот день, обнаружив, что мед на исходе, а значит, баловаться им вволю, как прежде, уже не стоит, Андрей решил, что одно удовольствие все же неплохо заменить другим, и отправился к знакомой баньке.
Варвара встретила его, не проявив особой радости, но и без явного отчуждения. Напоила отваром, посочувствовала, что у него закончился мед — он сказал, что совсем кончился, потому и не принес — и поделилась овсяной лепешкой.
Варя, как и все в Смоленске, сильно исхудала, но даже худоба не смогла погасить ее колдовскую красоту. Впавшие щеки не выцвели и не посерели, хотя яркий румянец с них и сошел, но теперь их молочная белизна делала лицо стрельчихи тоньше, выразительнее, подчеркивала притягательные полные губки сочно-вишневого цвета и удивительную выразительность черных глаз. Варя стала словно бы нежнее, в ней появилось то, чего никогда прежде не было, — женская хрупкость. Такой она нравилась Андрею еще сильнее, чем прежде.
Видя охватившее любовника волнение, Варвара не стала противиться напору, отдала должное его ласкам, однако в ней не нашлось прежнего ответного огня. Она не была холодна, безучастна, как в тот памятный день, когда в нем вдруг родилось желание ее задушить, но и не сводила с ума.
«Ничего! — утешился Дедюшин. — Отойдет, попривыкнет снова. Куда она от меня денется?»
— Никуда я от тебя не денусь! — вдруг ответила она его мыслям. — Так нам и на роду написано — до конца.
— До какого еще конца?
В нем снова вспыхнула, прорвалась злость; злость появлялась всегда, стоило только Варваре показать свою загадочную власть.
— Что за конец-то? Думаешь, я помирать собираюсь?! Ничего подобного!
— Сбежишь?
Она улыбнулась, показывая жемчужные зубы. Цинга ее не брала.
— Уйду, — мрачно кивнул Дедюшин, целуя ее в шею, на которой темнела пара выбившихся из косы локонов. — Просто возьму — и уйду. И тебя могу с собой взять.