— Толково говоришь! — прервал купца Андрей. — Только одно дело говорить, свое несогласие на людях высказывать, как ты всегда и делал, и совсем, совсем другое — тайно полякам служить, планы воеводины им выдавать.
Зобов стал было подниматься, как-то странно заводя за спину правую руку, но в руках Андрея уже показался пистоль.
— Сиди, купец! Нет тут Климки Сошникова, а сам ты не вояка. Лаврентий тебя вычислил. А больше никто не сообразил: ты ж у нас единственный, у кого дома были и в городе, и в посаде. Это у тебя подземный-то ход был, да засыпало его, вот ты ныне и не можешь к королю ночами шастать! Крыса!
— Чего тебе надо? — снова садясь, и запахивая кафтан, устало спросил Зобов. — Если б ты собирался меня воеводе сдать, то к нему бы с этими бумажками и побежал. Ты ж ко мне пришел. А, да ты и не первый! — припомнил тут Зобов. — Был уж один такой, тоже гонца маво ограбил, тож чего-то хотел. Нет его теперь, давно нет. А ты, Савельич, здесь для чего? Откуп за свою Варьку получить хочешь, что ли?
— Да при чем здесь Варька? — злобно выдохнул Дедюшин. — Она тебе и так не достанется!.. Я знаю, что под городом, под крепостью, клад спрятан. Слыхал от стрельца, что пленного инженера караулил, будто инженер про тот клад воеводе рассказывал. И говорил, что крыса наша тоже владеет частью тайного плана.
— А-а! — теперь голос купца прозвучал почти что весело. — Стало быть, тебе всего-то и надобно, что золото. Ну, так бы и говорил. Это мне понятно. Это всем надобно. Только запугать меня у тебя, Андрей Савельич, не получится.
— Это почему?
— А потому, свет ты мой, что я про тебя не менее знаю, чем ты про меня. Стрелок-то у нас с тобой один!
Нельзя сказать, чтобы Дедюшина потрясли эти слова. Внутренне он был к этому готов. Едва ли Клим Сошников, безгранично преданный Зобову, не рассказал купцу про то, как за тридцать серебряных талеров согласился сделать тот роковой выстрел. Весной, в прошлогоднюю Пасху. Андрей ненавидел себя за то и корил. Ненавидел и Сошникова. И за то, что так дешево дал согласие, и за то, что проклятый не промахнулся.
— Думаю, ты и сам понимаешь, — рассудительно продолжал Зобов. — Клим служит мне много лет. Давным-давно, когда его на охоте хозяин заломал, я ему вылечиться помог. Потом в воеводскую избу на выгодные хлеба пристроил. Еще при прежнем воеводе. Так что про дела Климкины мне все известно… А что Шеину? Могу и этому — Гришке Колдыреву сказать… Хотя и неизвестно, что будет тому интереснее: по чьему приказу погреба взорвать хотели, да воеводиного подручного пса, Лаврушку порешили… али кто тому же стрелку за супружницу его, Катерину, заплатил! Ты, Савельич, сам как считаешь?
Андрей побледнел, но и только.
— Прекрасно! — он заправил за пояс пистоль. — Значит, у нас равные друг перед другом возможности, Никита Прокопич. Ни тебе, ни мне разоблачения глупые ни к чему. Посему предлагаю договор.
— Какой же?
Теперь Дедюшин без приглашения позволил себе вольготно расположиться за столом напротив Зобова.
— Ты поделишься со мной сокровищами, а я помогу тебе до них дожить.
— То есть? — Зобов набулькал себе очередную стопку водки и махнул, не поморщившись.
— Помогу выйти из города, — сказал Дедюшин. — Меня знают, как друга воеводы, можно сказать — несостоявшегося родственника. Значит, и выпустят без вопросов за ворота. Любой стражник. А там уж — только не зевать.
Зобов и в самом деле побаивался, что из-за рухнувшего подземного хода не успеет вовремя выбраться из западни и погибнет, когда так близок желанный приход поляков. Получалось, этот сопляк ему, выходит, нужон. Зобов так и подумал: «Нужон».
— Сколько же ты хочешь за свою помощь? — спросил он. — Много не проси. Сам знаешь, почему. У тебя с воеводой не меньшие счеты, чем у меня. Тебя предали, опозорили, невесту из-под носа увели. Убивцем сделали. За это и без всяких сокровищ ты мстить будешь.
— Не буду! — вскинулся Дедюшин. — Не буду, купец! Я не такой, как ты. Я только той отомстил, которую никому отдать не мог. И даже не отомстил. Просто сделал так, чтоб не досталась она никому. И давно уж в том раскаиваюсь. А до воеводы, до Гришки этого мне дела нет.
— Ой, врешь! До Гришки-то есть!
— А хотя бы и так. Но торговаться с тобой я не намерен.
Никита Прокопьевич сухо рассмеялся. Его глаза под блестящим от пота лысым лбом сделались узкими, как щелки. И в них сверкала злоба.