— Бредут дети малые, неразумные, ищут то, что давно найдено, спотыкаются и падают. И каждый твердит: «Я всех мудрее! Я сам решу, во что верить, и как молиться. А не захочу, так и вовсе молиться не стану!» Вот и Андрей этот: ведь все у него было! Одного не удержал: любушку свою. Не по нему оказалась. Так на весь свет осерчал, а пуще всех — на Господа, в которого думает, что не верит! А бес — хвать! И взял его, будто лисица куренка. И пошло…
Вставал ранний июньский рассвет. Гулко запел колокол Мономахова Успенского собора, возвещая раннюю литургию. С разных концов потянулись, подходили люди — стрельцы и ополченцы. Все шли с оружием, но аккуратно складывали его у подножия Соборной горки и, крестясь, поднимались к храму.
— Пойдем-ка, Александр, и мы, — старец Савватий поднялся, как обычно, со странной для его лет легкостью, появившейся, едва распрямилась его много лет согбенная спина. — Надобно причаститься, если Господь нас, грешников, допустит до Святых Своих Таинств.
Служба в тринадцатый день июня подходила к концу, когда снаружи донесся громовой удар.
— На западе! У Копытенских ворот! — закричал стрелецкий сотник и ринулся из храма, не отдавая никаких приказов, зная, что стрельцы и ополченцы и без того тут же устремятся за ним.
— Пушка! Это пушка бьет! — вскрикнул Санька.
— Ну, так и пойдем же с Богом, — почти весело воскликнул Савватий. — Слава Господу, причастились, так что бояться боле нечего!
Пушку поляки успели подтащить ночью, не без труда смогли нацелить на то самое место, что накануне указал королю Дедюшин, и, едва рассвело, начали обстрел. К кулеврине присоединились мортиры. Из Стены стали вываливаться большие куски кладки. Трещины, что шли снизу, расширились. Вот уже часть Стены стала проседать, рушиться, и в облаках порохового дыма, кирпичной пыли, разметанной ядрами земли, обозначился пролом. Он не был широк: больше, чем четверо в ряд в него пройти не могли.
Полковник Вейер, как обычно, брошенный королем на самый трудный участок и помнивший прошлый урок, теперь не спешил со штурмом. Ландскнехты организованно перестроились, встав в колонну по четыре, и молча и слаженно двинулись к пролому. Совсем рассвело, но уже в десятке шагов было ничего не разобрать — густые облака пыли и порохового дыма не оседали.
Возле пролома по другую сторону уже готовили встречу. Оборону этого участка возглавлял сам Шеин.
Не было с ним больше ни умного Горчакова, ни добродушного Безобразова, ни бесстрашного Довотчикова… Все погибли на Стене или умерли от ран.
Не было рядом никого из старого дворянского ополчения. Вроде никакими особыми подвигами дворяне себя в обороне не прославили, и приказы, случалось, выполняли не охотно, и на стену в караул заместо себя зимой слуг посылали… а вот, поди ж ты, все честно погибли, все.
Не было и логачевских соколят. И они все на Стене пали.
— Двадцать человек с пищалями — на земляной вал! Десять стреляют, десять перезаряжают! — скомандовал воевода остаткам той великолепной полусотни, что крошила вражескую конницу в первые дни смоленской обороны. — Остальные со мной. Стрелкам бить наверняка, мы будем вплотную к полякам.
— К немцам, — уточнил Фриц. — Это идут ландскнехты Вейера. Сигизмунд снова соваль их туда, где будет больше всего крофь. Майн готт…
— Жалко своих? — обернулся к нему Михаил.
— Это надо быльо меня спрашивать раньше, — почему-то резко ответил Майер.
Когда до пролома оставалось не более двух десятков шагов, протрубил горн, и ландскнехты бросились вперед. Огрызавшиеся с соседних башен пушечки не принесли им особого урона: выстрелы были слишком редки и неточны. Ряд за рядом пехота скрывалась в проломе Стены.
Стрелки с земляного вала старались бить наверняка, однако среди дыма и гари целиться было нелегко. Немцев, которые успевали взбежать на вал, встречали бердышами и саблями.
Шеин и его отряд дрались с тем сосредоточенным спокойствием, которое давно смущало противников. Крики, брань, проклятия были на войне обычным делом, к ним привыкли, их не замечали. А вот эта молчаливая невозмутимость пугала, казались проявлением некой особенной силы.
Пространство между валом и проломом было достаточно узким, и вот уже оно заполнилось телами мертвых и раненых, и тем, кто продолжал драться, приходилось ступать по этим телам, вскакивать на них, спотыкаться о вытянутые в кровавой грязи руки и ноги.