— Как у тебя все споро. Люблю. Проверять не стану, но что у нас теперь, например, на… — Шеин повернулся в противоположную сторону, к западу. — Вот, на круглой Богословской башне. Зачитай.
— Читать мне не надобно, я и так помню… — Безобразов протянул Шеину бумагу. — Проверяй. В подошвенном бою тюфяк двух пядей с торелью, к нему ядер каменных три ста, пушкарь к нему Ивашко Цуриков… В этом году одну дочь Иван замуж выдал, еще три осталось… В среднем бою две пищали затинных. Выше того, в другом среднем бою, пищаль девятипядная. В верхнем бою, в зубцах, две пищали московских полуторных, к ним три ста ядер.
Все эти слова много говорили для каждого из собравшихся на смотровой площадке, но не для Григория. Он отвлекся и теперь наблюдал за красивым, хотя и бессмысленным действом внутри крепости. Вероятно, там проходил смотр стрельцов.
В своих алых кафтанах, в полном вооружении, они выстроились на зеленом лугу в четыре ряда. Четверка стрельцов делала три шага вперед, втыкала бердыши древками-ратовищами в землю, и, используя их как упор, клала сверху пищали-ручницы. Потом слаженно все четверо подхватывали свое холодное и огнестрельное оружие и бегом возвращались меж рядов в конец строя. Их место уже занимала новая четверка, а строй делал два шага вперед.
Так продолжалось бесконечно. Когда одни стрельцы занимали свое место в конце ряда, другие бежали вдоль строя, а третьи впереди как раз управлялись с бердышами и пищалями.
По небу плыли цепи кучевых облаков, и по земле бежали полосы света и тени. Когда стрелецкий строй оказывался на солнце, то алые кафтаны начинали в нем просто гореть, а отделка ножен и лезвия бердышей — пускать во все стороны солнечные зайчики.
Понятно, что такие учения вызывали полный восторг у обитателей крепости, и колонна стрельцов была окружена полукольцом зрителей. Григорий подумал, что накануне встречи с неприятелем главную военную силу можно было бы занять чем-нибудь более полезным, чем этим странным спектаклем, напоминающим детскую игру в «ручеек». Впрочем, для поднятия духа у народа…
А Безобразов, ведавший помимо всего прочего пушечным хозяйством, наконец, заканчивал:
— В том же верхнем бою пищаль двухсаженная Ругодивская, что взята с казенного двора от верхних пороховых погребов, весу в ядрах двенадцать гривенок. Там же три человека с ручницами.
Шеин расхаживал туда-сюда по площадке и кидал вопросы:
— Сколько ядер к пищали девятипядной?
— Тож три ста.
— А весу в ядре?
— В ядре четыре гривенки.
— Как зовут дочек Ивашки?
Безобразов недоуменно воззрился на Шеина:
— Старшую, кажется…
Взрыв здорового мужского хохота не дал услышать имя старшей дочери пушкаря. Безобразов, махнув рукой, охотно присоединился к товарищам. Причем заржал с такой нечеловеческой силой, что, казалось, башня закачалась.
— Снова повторю: будь за пушки покоен, воевода, — сказал он, отсмеявшись. — Все проверены, пристреляны, вычищены — ни одна не подведет. Все двести две наизготове. По прошлой росписи было сто девяносто, ты помнишь, но третьего дня с посадского острога еще дюжину вывезли. Знаешь, Михайло Борисович, мне даже хочется поглядеть, как поляки будут вертеться на сковородке, которую мы для них раскалим…
— Поглядишь. Теперь последнее. Скажи-ка мне, Горчаков… — Шеин вдруг замялся. — Посадских оповестили, что всем в крепости быть надобно?
— Оповестили… — Горчаков смотрел не в глаза воеводе, а в сторону Смоленского посада, раскинувшегося на другом берегу Днепра. — Сказано было всем, что подожжем.
Григорий мысленно охнул. Уж не ослышался ли он? Шеин собирается поджечь посад?!
— И как народ это выслушал, Петр Иванович? — негромко спросил Шеин, глядя в сторону.
— Ну, как-как, — второй смоленский воевода лишь пожал плечами. Что он сам думает о грядущем поджоге, было непонятно. — Бабы ревут, конечно, но это уж им так Бог велел… Хуже с некоторыми мужиками.
— С какими?
— Из купечества сильно недовольны. Да не просто недовольны… Криком кричат! — Горчаков резко повернулся к Михаилу. — К чему, мол, дома жечь, добро изничтожать? Кто не захочет жить под ляхами, пускай, дескать, уходит в крепость!.. Нам же — ляхи так ляхи, лишь бы жить при своем кровном. Больше, конечно, готовы уйти, но терема чтоб не трогали. Мол, даст Бог, ляхов погонят, можно будет к себе вернуться.
— Это что ж, измена, Горчаков?! — с яростью воскликнул Шеин. — Это когда ж на Руси врагу города дарили? Они хоть понимают, что и крепость, и посад вместе нам не удержать? Понимают ли, что все едино придется пушками тот посад разбивать? Ежели поляк тут задержится, как можно ему дома для постоя и роздыха оставлять?!