Григорий узнал в золотом проеме Царских врат статную фигуру архиерея. Это был архиепископ Смоленский владыко Сергий.
Архиепископ был красив. Крупный прямой нос, глубоко посаженные серо-голубые глаза с постоянным прищуром, красиво изогнутые брови и открытый лоб, который обнажался, когда по ходу богослужения иерарх снимал митру. Черты его лица, обрамленного седой не по возрасту, пушистой бородой, находились в приятном равновесии. Лицо его светилось покоем. В архиепископе чувствовалась физическая выносливость, возникшая от ежедневной многочасовой работы и опять-таки многочасовой молитвы, когда многократно следующие земные поклоны сменяются долгим стоянием перед образами. Походка у него была монашеская — ни сурова, ни ленива.
Общему облику соответствовал и голос Сергия — сильный, глубокий, он был вместе с тем удивительно теплым: в нем звучали доброта и грусть.
— Хорош наш архиерей! — не удержавшись, шепнул Григорий Михаилу.
Воевода чуть приметно улыбнулся и тоже наклонился к уху своего спутника:
— Катерина, племянница моя, говаривала, будто многие смоленские боярышни от владыки Сергия без ума. И даже говорят об том вслух!.. А еще слышал, будто он той зимой на лыжах с горки катался. Но это, верно, врут… Владыку есть за что полюбить — и не одним красным девицам: умен он и душою крепок. Я на его помощь очень надеюсь.
Служба подошла к концу, пожилой священник в боковом приделе закончил исповедовать тех, кто наутро собрался идти к причастию — таковых было много. Толпа прихожан, увидав, что владыка Сергий остался на амвоне один, придвинулась ближе. Сделалось совсем тихо.
— Братья и сестры! — голос архиепископа молодо зазвенел, светлые глаза блеснули. — Скорбь велика пришла на нашу землю. На всю землю русскую, к коей град Смоленск ключом и замком надежным поставлен… Вековой наш враг подступает к стенам, чтобы сокрушить крепость, а следом за нею овладеть всей Русью Святой… Лживы клятвы супостатовы, будто бы идет его войско на Руси мир вотдарить!.. Да, неспокойно нынче в Москве: аки вороны ненасытные терзают ее самозванцы, смута и рознь изнутри пожирают… Но не иноземцам же вверять судьбу столицы нашей и всего государства нашего?!
Нерушимой стеной встанем, братья и сестры, и смоленскую оборону прославят по всей Земле Русской, прославят во все времена. Нерушимой стеной называют заступницу нашу — Богородицу, что покровом своим и молитвой своей нас, грешных, обороняет. Такой стеной и станет Смоленск на пути врага, помышляющего лишить нас всего достояния, и земли, и Отечества, и Веры Православной!
Архиепископ сделал долгую паузу; никто из толпы не вымолвил ни слова… Казалось, даже не дышал никто. В тишине потрескивали свечи.
— Ныне многих в скорбь повергло решение воеводино — выжечь град, что за крепостными стенами, — негромко продолжал священник. — Да, горе то для многих: строили, украшали, добром обзаводились, и теперь — враз все утрачено будет… Однако имеющие разумение понять должны! Этой бедою от худшей беды спасаемся. Не овладеют враги Смоленском…
Сергий вновь возвысил голос, словно вбивая эти слова в умы прихожан. По спине Григория пробежали мурашки.
— Ныне молиться надобно, чтоб ниспослал всем нам Господь силы. Силы победить и царство русское освободить. Смоляне! Чада мои духовные! Порадейте о себе и о всех нас. Мужайтесь и вооружайтесь. Время пришло! Время приспело великое дело-подвиг совершить, как только Бог вам укажет и помощь вам подаст!
Архиерей наконец умолк, и полный собор едино вздохнул, одним могучим дыханием ответив на прозвучавший перед алтарем призыв.
Однако стоило владыке поднять и вытянуть над гудящей толпою руку со сжатым в ней золотым крестом, как шум разом утих.
— Знаю я, чада, знаю, что вы готовы жертву принесть! Мало таких, кто не готов, кто страшится или обуян бесом жадности. Все мы ныне стоим перед закланием. И многих оно не минет… Благословляю всех на сей велик подвиг и стану непрестанно молиться за вас. И вы за меня молитесь, православные… потому как вместе примем Голгофу нашу!
Глянув в это время на Михаила, Григорий увидал то, чего не видел ни разу до того и не увидит ни разу после: в глазах воеводы стояли слезы… И Шеин понял, что выдает себя, что кроме Колдырева его слабость сейчас заметят многие: после проповеди владыки люди стали оборачиваться, ища взглядами Шеина. Михайло Борисович сделал над собою усилие и, как мог, широко раскрыл глаза, чтобы заставить слезы уйти назад, скрыться под нижним веком. Но те только вырвались из плена и пролились, сверкнув в свете паникадил двумя дорожками на щеках воеводы.