В черном киоте светилась мягким золотым фоном икона. Лик Богородицы занимал ее верхнюю часть и был обрамлен алым покровом, рядом с которым ослепительно белым казался хитон Богомладенца, поднявшего руку для благословения…
Но ничего этого Григорий сразу не увидел. Увидел лишь глаза Девы. Они смотрели прямо, полные печали и словно бы укора…
И из этих глаз, выступая над нижним веком, крупными каплями бежали и бежали благоуханные слезы.
Владыка Сергий, все еще стоявший на амвоне, когда прозвучал первый крик, возвестивший прихожан о чуде, медленно осенил себя крестом и опустился на колени.
— Вот и знамение нам, православные… — сказал он, казалось бы, не так и громко, но его услыхали все. — Вот и Божье указание на то, что грядет к нам великая беда, и удостоены мы той беды, дабы принести покаяние и подвигом — подвигом искупить наши грехи!
И Михайло Борисович, и Григорий, один за другим приложились к лику чудотворной, и у обоих, у одного на лбу, у другого на губах и на щеке остались капли миро.
А дальше Григория посетили мысли странные. Он подумал, что здесь, в храме, наверное, нет сейчас Катерины Шейной и она не приложится к мироточивой иконе. Может, завтра придет? А ну как чудо до завтра прервется?!. И Гриша тотчас представил, как хорошо было бы, придя в воеводины палаты, коснуться своими, влажными от миро губами сладких Катиных губ… Просто передать ей каплю дарованной ему благодати!
«А это как ты объяснишь, Гриша?» — услышал он знакомую фразу и прервал поцелуй. Рядом с ним и обмякшей в его руках Катей стоял, грозно сдвинув брови, Михаил. На пальцах отнесенной в сторону девичьей руки повис нательный крестик.
Григорий встряхнул головой, и видение исчезло. Он перекрестился.
Отдѣлъ 4
Огнем и мечом
(1609. Сентябрь)
В первый раз я с литовскими людьми Москву взял, хочу и теперь идти к ней с ними же!
Варвара
(1609. Сентябрь)
Покуда прихожане Успенского собора переживали явленное им чудо, совсем неподалеку, но за рекой, на базарной площади смоленского посада происходили совершенно другие события.
Там, где вечерами наступала тишь, сейчас, напротив, сделалось шумно, будто в оживленный базарный день.
Густую толпу собрал Никита Зобов. Сперва его товарищи не хотели идти на торжище — разговор с Шейным настроил их на иной лад. Однако Никита Прокопьевич тоже умел убеждать — по-всякому. Посад гудел, как пчелиный улей — весть о предстоящем пожаре и гибели деревянного города потрясла всех. Многие ждали вестей о «посольстве» посадского головы со товарищи.
Зобов обратился к смолянам со всей горячностью, на какую был способен. После разговора с воеводой он с досады опрокинул чарку.
— Дорогие братие смоляне! — торжественно начал Никита Прокопьевич, взобравшись на телегу. Лысоватый широченный приказчик с недобрым лицом прикрывал его при этом раздобытым где-то щитом, будто на драгоценную жизнь Зобова некие злодеи ныне собирались покуситься. — Братие смоляне! Недобрую весть принес я вам… но и сами вы, чаю, об том догадывались. Не удалось мне умягчить воеводино сердце, крепче камня оно! Может, так и лучше, чтоб сражаться на бранном поле… да только ныне его твердость горе несет нам, смоляне! Что дороже нам града сего? Чем еще гордимся мы, чем похвалиться можем? Теремами тесаными, закромами не пустыми, лавками, товаром красными! Тем и красен, тем и силен Смоленск-град! Что ж ныне грядет нам, братие? Пожар! Огонь, как зверь ненасытный, пожрет наши дома, церкви, амбары, всю красу града нашего изничтожит.
Из собравшейся на базарной площади и постепенно прираставшей толпы послышались горестные и негодующие возгласы. Однако большая часть людей слушала молча, Зобов чуял пока не определившуюся эту тишину, и это заставляло его говорить с еще большим жаром.
— Для чего сия беда надобна? — с горечью воскликнул он. — Не выходит ли, что мы сами себя загоним в яму — вроде тех, что охотники в лесах зверью роют? Даже если пустыня, выжженная вокруг крепости, и впрямь не позволит полякам приблизиться и взять ее приступом, — так начнется осада! И тогда, сколь ни возьмем мы с собой припаса, сколь ни скопил его в закромах наш мудрый воевода, — кончатся сии запасы! И глад пострашнее, чем памятный годуновский, пожрет нас аки дикий зверь!
В толпе вновь, на этот раз уже посильней зашумели, однако тотчас послышался зычный мужской голос: