Никита Прокопьевич слушал перебранку молодой вдовы со стрельцами, закипая с досады. И вроде бабий бунт был ему на руку. И отнести стрельчиху к богачам-крововсосам при всем желании никто бы не смог — вот она поддержка снизу, от самого народа. Но Варькин визг в такой серьезный момент превращал полную трагизма сцену в скомороший балаган. А главное, ему, Зобову, теперь уж не удастся овладеть толпой. Попробуй переори разъяренную бабу. К тому же ее перепалка со стрельцами и их смачные шуточки настроили посадских на иной лад — кругом слышались смешки, все громче кричали и другие женщины, каждая на свой лад, или поддерживая Варьку, или же осуждая ее — но не за жадность, а все в основном — за тайное распутство.
Нет, теперь поднять посад против воеводина приказа уже не удастся.
— Ну и горите вы вместе со своим хламом, голь драная… — пробормотал себе под нос Зобов, слезая с помощью своего неприятного приказчика с телеги. Купцы, что ходили с ним к Шеину, поспешили следом с торжища прочь. Скрывшись от взглядов толпы, Зобов остановился.
— Ну что, братие? Сами все слыхали.
— Как не слыхать! — отозвался один, тот, что был помоложе. — Народ-то, почитай, весь за Шеина… Да и у меня мысли: а может, прав он?
— Свои мысли при себе и оставь! — не утерпев, сорвался Зобов. — Город наш уничтожают, а у тебя, вишь ты, мысли! Думает он! Я что, один за вас должен дело делать, а не думы думать?! Крепость возьмут — что, в подземельях отсиживаться будем?.. — Он осекся и махнул рукой: — Ладно, расходимся: надо ведь все добро перечесть, погрузить. Хлопот до утра хватит.
До своего терема Никита Прокопьевич дошел скорым шагом и уже во дворе бросил своему провожатому:
— Проследи, Коржак, что еще не упаковано и не погружено. А я отужинаю, да еще в город пройдусь. Один. Кое с кем потолковать надобно.
Слуга молча поклонился.
Тем временем на другом конце посада, где теснились друг к другу дома победнее, было шумно и суетно. На телеги грузили всё что ни попадя: одежу всю, какая у кого находилась, домашнюю утварь от деревянной и глиняной посуды до старых деревянных же ведер с коромыслами; лари да сундуки, люльки, половики, столярный инструмент. Особо бережно пристраивали кули с мукой и зерном, вино фруктовое в бочонках (у кого было) да бутыли с водкой, самогоном или иным вином хлебным (опять же, у кого было).
Во время этих сборов мужики больше молчали либо ругались, иные смачно и зло, другие, напротив, весело, отпуская бранные слова в адрес «треклятых ляхов» и обещая им «заместо хлеба с солью — красного петушка». Бабы плакали, кричали на путавшихся под ногами ребятишек, отнимали у мужиков какую-нибудь рухлядь, которую те норовили незаметно выкинуть, чтоб не тащить с собой, и бережливо пристраивали среди прочего барахла.
Вдовая стрельчиха Варвара, та, что недавно учинила шум на базарной площади, вернулась к своему дому, когда уже стало темнеть. Ей не так уж и много надо было собирать, пожалуй, еще меньше, чем большинству соседей. Правда, муки, пшеницы и овса она запасла, были у нее и сало, и копченый окорок, и водка… Лошади, правда, не было, но крепкая телом баба надеялась дотащить свое добро до крепости в два присеста, самой впрягшись в небольшую тачку.
Ее изба немного отстояла от соседских — с одной стороны протекала неглубокая речушка, с другой была гончарная мастерская, хозяин которой жил не этажом выше своей гончарни, а рядком — стена в стену…
Варя отворила дверь и тотчас испуганно прянула назад: в горнице почему-то горела свеча.
— Кто там? — Варвара протянула руку к стоявшему у двери коромыслу.
— Я это, я, — со смехом ответил сидевший в углу на скамье человек. — Сама ж дверь не замкнула.
— Фу, напугал, — она мотнула головой, стряхивая на плечи и без того снова сползший с головы платок. — Горазд же ты шутить, сердечный друг…
— А что? Сама не хочешь, чтоб я к тебе открыто ходил. Только и крадусь аки тать!
Вечерний гость поднялся и, шагнув навстречу Варваре, подхватил ее и поднял. Та не протестовала, напротив — охватила руками его шею и соединила свои вишневые губы с его губами.
— Тебя ж берегу, — задыхаясь после долгого поцелуя, прошептала Варя. — Ну, как твоя прознает, что ты ко мне ходишь?
— А что ж, по-твоему, она думает, будто я младенец невинный? — гость опустил женщину на скамью и сам сел рядом, продолжая обвивать руками ее талию. — Катя не глупей нас с тобой и ведает, поди-ка, каково мужчине без женской ласки! Пошла б она за меня, так тогда и могла бы попрекать, ежели меня ноги в посад заведут!