— Неужто?.. — жена воеводы Евдокия аж перекрестилась со страху, представив, как бы она положила своему Михал Борисычу на обед блюдо с лягушачьими лапками и склизкими улитками. — А я слыхала, и икорки у сердечных нету? — отважилась она, наконец, глянув на мужа, вступить в разговор.
— Вот это, Евдокия Лукьяновна, миф. Во Франции в земле Жиронда свою икру черную добывают… Но мало. А бочками икру в Европу везут персидские купцы, бочки те у наших же астраханских купцов закупают и с выгодой для себя перепродают. Наша-то икра лучшая в мире! И меха наши лучшие в мире. Не только что звери мехом богаты, но и мастера выделкой… Знаете, как лучший сорт слюды, чтобы в окна вставлять, в европах называют? Мусковит! Потому что слюда эта из Московии — так у них принято Россию именовать. А шитье золотое! А дерево! Кто ж в той Европе сотворит такие чудеса, кои наши мастера одним топором творить умеют?
— Григорий Дмитриевич, — Катерина раскраснелась, и заметнее стал белый шрамчик на левой скуле, — а скажи-ка, ведь просвещение-то все едино у них выше? Грамотность да образованность?
— Ну, с этим-то наш гость не поспорит! — вмешался в разговор Дедюшин, решив, что настала пора поддержать Катерину, которую этот заезжий грамотей, как ему показалось, начал уже злить.
Колдырев кивнул Андрею, но ответил не менее решительно:
— Поспорю, боярин, не будь в обиде. Среди людей просвещенных знания и грамотность на Руси и в Европе примерно равны… а крестьяне-то наши пограмотнее ихних. Мужики у нас многие по складам да читают. А купечество везде грамотное и там, и тут: не разумеешь грамоте — враз обманут!
— Зато в Европе люди чистоплотнее наших, — не желала сдаваться Катерина. — И одежда у них куда удобнее.
В ответ Григорий, не сдержавшись, рассмеялся:
— Прости, Катерина Ивановна, прости! Одежда, что верно то верно, удобнее. Сам люблю европейское платье… Но вот только… Знаете ли, почему французские да германские красавицы любят шелковое платье? Да потому, что в шелках не держится такое вредное животное, как вошь! С чистотой-то в европах так как раз самый полный швах. Кто ж на Руси, хоть из самых нищих крестьян, раз в неделю в баньке не парится? А в Европе я так бань вообще не встречал. Зато видывал, как голландцы целой семьей человек в восемь-десять возле одного корыта моются. Во Франции, в Германии ванны только у богатых имеются — бочки дубовые, да влезают они в них раз в год.
За столом вновь ахнули.
— Слыхал я, с дровами у них туго, вот и приходится на чистоте экономить, — подал голос Дедюшин. — Повырубили в Европе свои леса.
— Тут не знаю. Но только колышутся густые дубравы в землях германцев и галлов — это я видел… И другое своими глазами видел, хотя и поверить не мог. Штаны у меня снизу пошли дырочками от капель парижской грязи — прожигает она материю, как искры… Чтобы просто по улице пройти, сапоги нужны выше колен или наши плесницы — деревянные башмаки. Беда же самая большая от той нечистоты — даже не запах. Есть специальные духи — пахнут приятственно, запах немытого тела забить можно. Можно сорочки почаще менять — хотя и тут находятся хитрецы, даже среди королевских охранников из дворян — в самом Париже — те просто грязную рубашку наизнанку выворачивают и надевают. «Стирка по-гасконски» называется, почему, не знаю. Но вот почему в Европе считается, что с водой в поры тела проникают болезни — убей Бог, понять не могу! У нас каждая знахарка знает, что от грязи-то все болезни и проистекают! Одних лихорадок в Европе ученые мужи насчитали сто двадцать восемь. От пурпурной до изнуряющей… Так подумаешь, подумаешь, и, верно, правильно делают, что, издавна у нас заведено — как какой купец или компания большая к нам на Русь из Европы едет — так держат их в первом большом городе, где застава есть или врач хороший, до двух недель взаперти. Потому что проверить надобно — нет ли у кого какой из тех ста двадцати восьми лихорадок, чтобы болезни их по Руси не распространялись…
Повисло молчание. Григорий понял, что нагнал за столом страху да мраку, и решил исправиться.
— А то еще во Франции недавно мода пошла: прически делать завитые, высокие-превысокие. Для того железные решеточки куют, да на головы надевают. А удержать такую прическу, чтоб стоймя стояла, можно только, если чем-то на голове закрепить. Ну, так они головы салом заливают. И спят на особых подушечках, чтобы не развалилось сие творение. Творение не разваливается — целый месяц ходить можно… однако сало-то преет! Так что к концу месяца разит от такой мадмуазели, простите, как от немытого корыта. А сколь в этой прическе живности заводится, и не пересказать… У нас любая баба деревенская со стыда бы удавилась!