И лестниц сразу должно быть много — целый лес. Живого места на стене не должно остаться, вся она на штурмуемом участке должна быть укрыта решетчатыми деревянными конструкциями, напоминая издалека лесной муравейник. Только это не сосновые иголки, а стволы сосенок, из которых сбиты лестницы… Только так, имея большое преимущество на небольшом участке, можно ворваться в крепость через стену.
Немецкие офицеры оказались правы: потери штурмующих росли на глазах.
Но военные выполняли приказ, и штурм продолжался. В бой были брошены самые разные части польской армии, однако по-прежнему основной силой оставались наемники — немцы, венгры, литовские татары. Татары, по всегдашней своей привычке, шли на приступ с диким криком, иногда полуголыми, в одних широких штанах, лезли по лестницам, зажав оружие в зубах. Их покрытые потом тела блестели на солнце, будто отполированные, и сразу тускнели, плюхаясь в грязь.
Как всегда опоздав, подошли казаки.
…Накатывает казацкая лава. Казаки с гиканьем мчатся прямо на крепость, но встретив перед собой ров, несутся вдоль него. А стена огрызается одиночными выстрелами, и то и дело казак выпадает из седла или повисает на стременах.
Ах, буйная козацкая головушка, для того ли родила тебя ридна мати!
…Казаки яростно рубят саблями ворота. Летят щепки. Казаки пьяны.
— Эй, мужички-сечевечки! — слышен сверху звонкий бабий голос. — Не умаялись окрошку дубовую готовить?
— А ты, панночка, спущайся к нам! — кричит один молодой казак. — Мы тебе все и растолкуем!
— И затолкаем, — добавляет другой.
Казаки гогочут.
— Ой, горячие какие вы ребята! Надо б вам охолонуться!
И сверху на казаков выливается корыто. И второе.
Они смотрят друг на друга растерянно, трогают одежду, нюхают…
— Ой, Грицько, да ты весь в дерьме!
— А шо, Петро, ты думаешь все в дерьме, а ты в белой свитке?
…Дородный казак подъезжает к воротам верхом:
— А ну, паны братья, дайте дорогу! Поговорит с москалями казацкий полковник.
Здоровяк с растрепавшимся чубом колотит в дубовые доски пудовым кулаком. В другой руке у него прямоугольная бутылка с коротким широким горлышком.
— Москва, отворяй! Твой новый царь, гетман Оленкевич здесь!
Створка калитки в воротах действительно приоткрывается и сразу несколько рогатин и копий вонзаются в дородное тело. Захлебывающегося кровью Оленкевича поднимают из седла и бросают под ноги оторопевшим казакам.
Ворота закрываются.
Приступ накатывается волнами, продолжаясь круглые сутки.
Королю казалось, что осажденные должны захлебнуться лавиной нападающих, и в конце концов их удастся смести со стен. Но этого не происходило.
На второй день король, понял, что от татар нет никакого толка — они несли громадные потери, но ни разу не сумели закрепиться ни на одной из крепостных стен.
Тогда в бой вновь были брошены отборные части немецких ландскнехтов. Эти действовали ловчее: не мчались лавиной, теряя в пути солдат, но двигались ровными цепями. Задняя цепь становилась в позицию и стреляла по верхним бойницам и по кромке стены, стараясь заставить осадных людей укрыться, а значит, прекратить обстрел штурмующих, в то время, как передняя цепь, таща осадные лестницы, быстро продвигалась вперед. Потом она, в свою очередь, занимала огневые позиции, а задняя догоняла, подхватывала лестницы и продолжала движение. Это упрощало задачу, но не до конца: стрелять по бойницам подошвенного боя немцы не могли — тогда они рисковали подстрелить своих бегущих вперед товарищей, а смоляне из этих самых нижних бойниц вели отчаянный огонь, и цепи ландскнехтов тоже немало редели, прежде чем добирались до цели. И вновь далеко не все успевали поставить лестницу, далеко не все из тех, кто начинал по ней карабкаться, добирались до самого верха. Тех же, кто успевал, встречали сабли и копья защитников крепости.
Но самым страшным для противника все-таки была не холодная сталь — наследие войн прошлого. На дворе стоял семнадцатый век — столетие пушек и пороха. Красивы были тридцать восемь башен смоленской крепости, но целых тридцать восемь башен мастер Федор Конь поставил не для красоты…