Как только стену облепляли, как муравьи, солдаты королевской армии, башни начинали огрызаться огнем. Крепость была построена так, что любой участок оказывался простреливаемым с двух сторон из выступающих из стены башен — слева и справа. Башни были разные по высоте и по форме, но из любой можно было палить из пушек вдоль стены. Осаждающие успевали услышать страшный грохот, увидеть, как башни с двух сторон окутываются пороховым дымом — а дальше их сметало на землю. Очень быстро перекрестный огонь с трех-четырех ярусов превращал пространство под стеной в мясорубку.
Почему не учел этого Сигизмунд Третий Ваза, отправляя своих солдат на верную гибель во время этого отчаянного штурма первых дней? Только ли потому, что его шведская половина пропиталась польским гонором, а польская — шведским упорством? Только ли потому, что не слушал своих опытных военачальников?
Конечно, и поэтому. Но, главное: под Смоленском сошлись сталь и порох — война прошлого и война современности. На стороне русских, которых польский король искренне почитал дикарями, оказались преимущества передовой технологии и военной мысли.
Если бы польский король продолжал и далее штурмовать Смоленск этим дедовским «рыцарским» способом, то его последний солдат неизбежно так и остался бы на груде трупов под смоленской стеной. На то, чтобы это понять, у Сигизмунда ушло несколько дней.
В самом начале штурма поутру удалось удачно сосредоточить силы для рывка на ворота, взорванные Фрицем. На зияющий провал понеслась венгерская конница. Но застряла у устроенной Шейным загодя засеки, затопталась, перестраиваясь всего в саженях пятидесяти от ворот.
Навстречу пикам и саблям из ворот вышло всего лишь… восемь стрельцов. Нарочито неторопливо они вонзили в землю металлические концы древок-ратовищ, положили сверху пищали и сделали прицельный залп.
И без секунды промедления — ровно в тот же миг на их месте оказалась следующие две четверки — и снова прогремел залп. И снова, и снова повторилось то же. Залпы следовали непрерывно, расстояние между ними было такое, будто мальчишка вел палкой по забору, выстрелы сливались в одну бесконечную очередь.
Заряжая ружья в конце строя, запаливая фитили в его середине и кладя пищали на воткнутые в землю бердыши в первом ряду, стрелецкая полусотня действовала как часовой механизм. Она выкашивала венгерскую кавалерию, которая не могла развернуться цепью между стеной и оврагом, а сама не несла никаких потерь.
На каждом из стрельцов, словно на параде, была новенькая блестящая на солнце униформа — длинный ярко-малиновый шитый золотом кафтан, высокая того ж цвета шапка, отороченная мехом, на ногах — начищенные до блеску кожаные сапоги с щегольски загнутыми кверху носами. Когда покойный Иоанн Васильевич самолично придумывал «стрелецкую форму», то в ней полагалось, вперед всего, в Кремле на часах стоять, глаз радовать, да послов иноземных великолепной одинаковостью поражать. Форма та была придумана не для войны — больно хороша. К слову, ни в одном из европейских государств никакой единообразной военной одежды не было и в помине: ни в войсках, ни даже при дворе. Лишь полвека спустя набросит кардинал Ришелье поверх своих гвардейцев одинаковые плащи с крестом, а после — собезьянничают то у него и королевские мушкетеры. Да и то — только короткий плащ сверху, ибо заставить гордого дворянина целиком рядиться в одинаковое со всеми — невозможно, а простого солдата — накладно. Так что Грозный, создавая, оснащая и заодно наряжая новые стрелецкие приказы, провел, как бы сказали его потомки, в московской армии разом и модернизацию, и инновацию.
В бою же заместо яркого кафтана у каждого из стрельцов обычно был надет панцирь. У командиров — дорогой доспех кавалериста — бехтерец со сплетенными в кольца мелкими пластинками или же юшман с более крупными пластинами. А кто помоложе да победнее, — у тех всего лишь тегиляй, простеганный войлок которого набит конским волосом.
Так оно всегда и было, но сейчас, в первый бой у ворот, воевода отправил своих стрельцов разодетыми словно на парад.
— Ничё, пускай издалёко Сигизмунд моих молодцов видит, — ухмылялся Шеин. — Ляхи попрут с крыльями своими и гиками, а мы — молча — но тож во всей красе. У них пускай будет психическая атака (на этом самолично придуманном мудреном выражении Шеин довольно покосился на слегка озадаченного Доводчикова, голову стрелецкого приказа,), а у меня будет — психическая оборона!
…Кавалеристы так и не поняли, что за новое сверхоружие им противостоит. Вся сотня венгерской полевой кавалерии полегла на подступах к Авраамиевским воротам крепости Смоленск.