Но это было не совсем так. И поляки, говоря о гибели немецкого офицера, не ошибались. Они просто лгали.
Когда грохот и вой пушек ненадолго смолк, когда поднятые над стеной факелы вновь озарили равнину, бегущих солдат и раскиданные повсюду тела, поляки заметили, как капитан Майер, перед тем ведший их на приступ и сраженный пулей, вдруг привстал с земли, опершись на колено. Он тоже увидел пробегавших мимо солдат и стал явственно звать на помощь, махая рукой. Но жолнеры, словно не замечая капитана, один за другим исчезали в дыму. Один — молоденький — было сделал движение в его сторону, но приятель ухватил его за рукав — они были всего лишь в десяти саженях от стены, на голом пятачке и в любой момент русские могли вновь начать обстрел. Солдатик отвел взгляд, сделав вид, что не заметил Фрица, и споро побежал дальше. Фриц почувствовал, как все нутро его выворачивается наизнанку — удушье мгновенно сдавило виски, дыхание застыло в горле, все вокруг было глухо, звуки еле раздавались вдали… Боже правый, что происходит, — Фриц не верил сам себе… Мир рухнул: солдаты бросили своего офицера… Фриц, уже севший на землю, теперь попытался приподняться — и тут его резко вывернуло наизнанку. Фрица неудержимо рвало. Опустошенный, он еще раз отчаянно что-то закричал, размахивая сорванным стальным шлемом, снова попробовал встать на ноги — и окончательно потерял сознание…
Сколько прошло времени, он не знал. Когда капитан Майер пришел в себя, по-прежнему царила ночь, расцвеченная лишь несколькими редкими факелами со стен. Вокруг — ни души. Ни со стороны крепости, ни оттуда, где располагались передовые отряды польской армии, не доносилось более ни звука. Вполне возможно, русские не собирались тратить впустую смолы для своих громадных факелов. Огонь вскоре и вовсе погас. Скрылась за облаком и половинка луны. Стало темно.
Еще совсем недавно казалось: умело проведенная атака достигает, наконец, цели. Цепь атакующих обстреливала стену, не давая осадным людям встать в проемах между зубцами и столкнуть лестницы. Но тут заговорили русские пушки, задние ряды поляков спешно отступили, и те, кто уже поставил лестницы и поднимался по ним, оказались во власти защитников стены. Фриц помнил, как в него выстрелил широколицый, рыжебородый мужик, свесившийся над лестницей.
Пуля ударила в кирасу рядом с плечом, пробила ее, но вошла неглубоко. Просунув руку под свой нагрудник, Майер нащупал рану и убедился, что кровоточит она несильно, однако причиняет немалую боль. Ему показалось, он даже ощущает саму пулю — прямо под кожей. Левая рука почти не слушалась. Он снова попытался встать. Оказывается, и ноги слушались не вполне, но идти можно. Вряд ли теперь, когда все факелы погасли, его кто-то заметит. Идти было можно. Только ни черта не видно.
Половинка луны вновь выглянула из-за облака, и немец понял, что движется он почему-то не от крепости, а к ней. Тем лучше, если встать вплотную к стене, а лучше прилечь под тем карнизиком из белого камня, что тянется у самой земли на протяжении всей стены, то меньше вероятность, что русские тебя заметят и подстрелят. Привалиться, прижаться к неприступному камню, перетянуть рану, главное — перетянуть рану, оглядеться, а потом…
Потом возвращаться к своим… Своим… К дьяволу бросили раненого товарища, командира, на поле боя?! Трусы… Правильно сказал ему полковник Вейер: «Командовал бы лучше немецкой полуротой, чем польской сотней. С этими до беды недалеко». Интересно, сколько потерял сам Вейер — немцев-то, как заметил Фриц, король бросает в самую мясорубку.
«Проклятый удел — воевать за чужого короля на чужой земле… Русские, — теперь Фриц отчетливо понял такую простую, казалось, вещь, — им хоть есть, за что умирать. Они защищают свой дом. А где мой? Господи, что в этом аду делаю я?»
Странно, но чем ближе к стене подходил Фриц, тем дальше она становилась. И даже вроде бы начала покачиваться из стороны в сторону, как лодка на волне… И даже плеск этой волны как будто стал слышен, то нарастающий, то убывающий, и точно так же нарастала и убывала боль в простреленном плече. В бойницах подошвенного боя мелькнул свет, Фрицу показалось, что он сквозь шорох волн различает глухие голоса, кто-то вроде засмеялся. Определенно русские заметили его. Ну и ладно.
А затем вдруг свет погас — не только в бойницах и на стене, но и повсеместно. Фриц Майер опять провалился в черный колодец беспамятства…
— …Ну что, очухался, лях недобитый? Идти-то можешь?
Голос, идущий, казалось, с неба, не был заботливым, но не был и насмешливым. Хриплый усталый голос, который не спрашивал, а утверждал. Слов Майер не понял, он отметил главное: в этом голосе не было угрозы.