Фриц с трудом разлепил веки, поморгал, чтобы прогнать пелену с глаз.
Его окружали шестеро — шесть русских, один с пищалью, четверо с топорами, и один — с самой настоящей алебардой. Не с похожим на нее местным бердышом, а именно с алебардой.
«А… — с вялым безразличием подумал Майер. — Да ведь это же моя. Я с нею и карабкался на стену — доберись я наверх, она бы здорово пригодилась… Значит, местные сделали вылазку. И алебарду подобрали, и меня заодно… Ну, и славно. Было бы жалко, если б пропало такое хорошее оружие. Только вот держит ее этот парень по-дурацки — явно не умеет обращаться…»
В голове по-прежнему плескались волны, но мир уже не качался. Фриц огляделся. Он внутри крепости. И отчего-то почувствовал облегчение. Судьба сама сделала за него выбор. Раз подобрали — значит, не убьют. А если и убьют, то не сразу.
Его аккуратно поставили на ноги и подхватив под руки, потащили куда-то, мимо сооруженных прямо под крепостной стеной землянок, мимо возникшего за дни штурма кладбища. Негустая рощица наспех сколоченных деревянных крестов над свежими могилами.
— Нечего зыркать, — столь же беззлобно обронил тот, что нес алебарду. Фриц опять его не понял и промолчал.
Трудно сказать, сколько времени они шли. Выступающие из могучей кладки стен круглые башни чередовались с четырехугольными. Возле каждой небольшими пирамидами были сложены пушечные ядра, стояли пустые корзины. Посадские да деревенские мужики и бабы спали на расстеленных по земле рогожах. Сентябрьская ночь была тепла, а ветра здесь, вплотную к высоким стенам крепости, не ощущалось вовсе.
Рана продолжала кровоточить, и переставлять ноги становилось все труднее. Надо бы сказать, что он ранен. Но они же не поймут по-немецки. Ладно! Недостойно немецкого офицера жаловаться на пустяковое ранение. Куда-то же они его ведут.
Узкая дверь в стене очередной башни, лестница. Здесь приходилось идти друг за другом, и двое русских вели пленного, развернувшись боком, держа его с двух сторон за руки, будто в какой-то детской игре. Подъем показался бесконечным.
Но вот несколько поворотов лестницы, а затем — резкий порыв ветра. Широкая верхняя площадка башни, крытая деревянной кровлей, освещена двумя укрепленными на ее зубцах факелами. На скамейках спят, укрывшись овчинами, пушкари. В одном из углов — тоже скамейки, стол, возле него — несколько человек.
— Опять пойдут, Горчаков, — произнес, отрываясь от карты и распрямляясь, мужчина в наброшенном поверх кольчуги и зерцала багряном плаще. — И с Днепра пойдут, и со стороны Московской дороги. Покуда мы их отогнали, но завтра вновь ударят. Вишь, костры жгут. Хотят, чтоб мы им поверили. Поверили, будто они далеко и станом стали. Может, и станут, но не теперь. Еще день, а то и два будут нас испытывать.
— А потом что же? Неужто уйдут?
Слова были непонятны, но голос того, кто задал вопрос воеводе (почему-то Фриц сразу понял — человек в багряном плаще и есть воевода Шеин), показался очень знакомым. Если бы еще в ушах по-прежнему не шумело!
— Не скажи. Они, Гриша, возьмут нас в осаду… А это что же такое? Не пленного ли вновь привели?
— Глянь-ко, боярин воевода! — воскликнул один из поднявшихся на площадку посадских мужиков. Между ним и воеводой, но чуть в стороне, незаметно тут же встал крепкий парень в кольчуге. — Мы, как утихло малость, за стену-то вылезли — посмотреть. Может, поляки, драпая, чего полезное обронили. А тут этот орелик. К стене привалился и ручонкой вот так призывно делал. А глаза закрыты. Ну, мы его и подобрали. Вдруг что важное выпытаем у него? По всему видать, не простой ратник.
— Гриш! Это по твоей части.
Михаил Борисович шагнул к пленному. Следом из-за стола поднялся человек, голос которого показался Фрицу знакомым.
— Пресвятая Богородице! Вот так встреча!
— Григорий…
Мгновение спустя Григорий Колдырев уже сжимал ослабевшего приятеля в объятьях на глазах изумленного Шеина.
— Ты как тут оказался?
— Стреляли, — с трудом раздвинул губы в улыбке Майер. — И попали. А я к вам попал…
— Так ты ранен?
— Не сильно. Пулю вынуть надо. А, в общем, пустяк, оглушило меня — это да… Рад, что ты жив.
— Колдырев! — рявкнул наконец Михаил. — Разъясни же мне, неразумному, кто таков этот твой сердечный друг?
— Да тот самый немец, про коего я тебе сказывал! — улыбаясь, воскликнул Григорий. — Тот, кому я в Кельне помог, а он мне потом в Орше.
— Немец?.. Может, и офицер?
Григорий коротко уточнил у Фрица его должность.